Дверца холодильника распахнулась почти сразу, и возражение так и застряло у Валентины Николаевны в горле.
Внутри не было и намёка на пустоту. Полки ломились от продуктов: домашний творог в аккуратной упаковке, несколько кусков недешёвого сыра, пучки свежей зелени, охлаждённая телятина под плёнкой, баночка красной икры, йогурты, фрукты. Картина никак не вязалась с рассказами о голоде и заброшенности.
Екатерина медленно прикрыла холодильник и повернулась к хозяйке кухни.
— Валентина Николаевна, зачем же вы всех так переполошили? — спросила она нарочито мягко, но в голосе уже слышалась сталь. — С едой у вас, как я вижу, полный порядок. Тогда почему соседям вы рассказываете, будто здесь есть нечего и мы о вас забыли? Для чего выставляете Дмитрия бессердечным сыном перед всем подъездом?
Дмитрий стоял неподвижно и несколько раз быстро моргнул, словно пытался осмыслить увиденное.
— Мама, — произнёс он глухо, — объясни мне, зачем всё это? Зачем этот театр?
Валентина Николаевна сразу поняла: притворяться дальше бессмысленно. Ладонь, которую она до этого драматично прижимала к груди, медленно сползла на колени. Стон исчез, дыхание стало ровным, а лицо вдруг застыло в упрямом, жёстком выражении.
— А как иначе вы ко мне зайдёте?! — сорвалась она неожиданно резко, почти выкрикнула. — Переведёте деньги первого числа, откупитесь — и всё, живёте дальше своей жизнью! Неделями вас не дождёшься. Позвоните на две минуты, спросите для галочки, жива ли я, и снова тишина! А так хоть люди заходят, интересуются, жалко им меня, спрашивают, как я тут одна.
Она вскинула подбородок и посмотрела на сына с вызовом.
— Только попробуй бросить меня. Только попробуй перестать помогать — весь дом узнает, как вы родную мать оставили доживать одну! Никто после этого вам доброго слова не скажет. Вам бы только свои дела, работа, отдых, поездки… А я целыми днями здесь, между четырьмя стенами, одна сижу!
Кухню накрыла вязкая, тяжёлая тишина. Даже Екатерина на мгновение опустила глаза. Отчётливо слышалось лишь, как над холодильником размеренно щёлкают настенные часы.
Дмитрий смотрел на женщину, которая дала ему жизнь и вырастила его, и чувствовал, как внутри рушится привычное объяснение происходящего. До этого момента ему казалось, что всё упирается в деньги: может, мать откладывает их тайком, может, тратит непонятно куда, может, просто не может расстаться ни с одной гривной. Но настоящая причина оказалась куда болезненнее.
Перед ним сидела не хитрая обманщица, решившая всех провести. Перед ним была испуганная, бесконечно одинокая женщина, которая не умела прямо сказать: «Мне страшно без вас. Мне нужно внимание». Её жалобы соседям, демонстративная бедность, разговоры о голоде и забытом старике — всё это было кривым, ядовитым способом удержать сына рядом. Она боялась не нищеты. Она до ужаса боялась стать ненужной.
Десять лет назад Дмитрий, скорее всего, вспыхнул бы, наговорил лишнего, хлопнул дверью и ушёл. Но сейчас он только медленно выдохнул. Злость отступила, оставив после себя усталую, горькую ясность.
Он подошёл к столу, отодвинул стул и сел напротив матери.
— Екатерин, — сказал он, не поворачивая головы, — подожди меня, пожалуйста, в машине. Мне нужно поговорить с мамой без свидетелей.
Екатерина сразу всё поняла. Она не стала ни спорить, ни задавать вопросов. Лишь коротко кивнула, тихо вышла в прихожую и аккуратно прикрыла за собой входную дверь, оставив их вдвоём.
Дмитрий налил из графина воды, сделал небольшой глоток и снова посмотрел на Валентину Николаевну. Та сидела, сжавшись, будто ждала удара. По её лицу было видно: она готовилась к крику, обвинениям, возможно, к окончательному разрыву.
— Я понял тебя, мама, — наконец произнёс Дмитрий. Голос его звучал спокойно, без холода, даже с неожиданной мягкостью. — Ты боялась, что, если у тебя всё будет нормально, мы перестанем приезжать. Решила, что болезнь, бедность и жалость — единственный способ удержать нас рядом.
Валентина Николаевна подняла на него растерянные глаза. Она явно ожидала совсем другой реакции: скандала, угроз, упрёков. Его спокойствие сбило её с толку сильнее любого крика.
— Теперь послушай меня внимательно, — продолжил Дмитрий, не отводя взгляда. — Больше никаких конвертов с наличными и крупных переводов на карту не будет. Я не собираюсь оплачивать твои спектакли для Людмилы Сергеевны.