Она вынесла на огород ящики с рассадой и принялась высаживать её в грядки — так, как когда-то это делал Дмитрий. Пальцы уже забыли привычные движения, рядки выходили неровные, земля сыпалась не туда, куда нужно, но Марина Сергеевна не бросала. Делала медленно, упрямо, стараясь вспомнить каждую мелочь. Рыжая всё время вертелась под ногами: сунет нос к лопате, потопчется по свежей грядке, а то вдруг примется рыть в мягкой земле яму. Марина ворчала на неё, махала рукой, гнала прочь, но собака отбегала совсем недалеко, оглядывалась и через минуту снова оказывалась рядом.
Когда пришло лето, они стали ходить к реке. Рыжая, едва завидев воду, неслась вперёд, с разбега плюхалась в прохладную гладь, плыла, шумно сопела и фыркала. Потом выбиралась на берег и принималась встряхиваться так яростно, что капли разлетались вокруг мелким дождём. Марина Сергеевна однажды не выдержала и засмеялась. Сначала тихо, будто сама испугалась этого звука. Потом громче. Это был её первый смех за долгие месяцы — непривычный, немного хриплый, словно вернувшийся издалека. Но живой.
К осени Марина Сергеевна снова вышла в амбулаторию. Она много лет работала медсестрой в местном фельдшерском пункте, и всё там было знакомо до последней скрипучей дверцы шкафа. В первый день, когда она переступила порог кабинета, заведующий — уже седой, усталый мужчина — поднялся из-за стола и без единого слова крепко обнял её. Больше никто ничего не спрашивал. Не расспрашивал, не сочувствовал вслух, не трогал больное. Просто начался обычный день: пациенты, назначения, перевязки, медицинские карты, звонки. И именно так было легче.
По вечерам, возвращаясь с работы, Марина Сергеевна ещё издалека видела у калитки рыжее пятно. Собака вскакивала, начинала вилять своим коротким хвостом, тыкалась влажным носом в её ладонь, будто проверяла: пришла, живая, дома. Потом они вместе заходили в избу. Марина ставила чайник, садилась возле печки, грела руки о чашку, а Рыжая устраивалась у самых ног и скоро начинала посапывать.
Иногда Марина Сергеевна говорила с ней. Не потому, что ждала ответа. Просто к вечеру в душе собиралось слишком много слов, и их нужно было куда-то деть.
— Представляешь, Рыжая, сегодня привели мальчишку, — рассказывала она, глядя в огонь. — Лет трёх, не больше. С велосипеда свалился, колено расшиб. Плакал так, что вся амбулатория слышала. Я ему ранку обработала зелёнкой и сказала: «Ты же мужчина, потерпи». А он вдруг замолчал и посмотрел на меня серьёзно-серьёзно… Совсем как Артём когда-то. Он тоже в три года с велосипеда упал. И колено было разбито. И плакать перестал точно так же.
Рыжая приподнимала голову, внимательно смотрела на хозяйку тёмными глазами, потом тяжело вздыхала и снова опускала морду на лапы.
— Слушаешь ведь, — тихо говорила Марина Сергеевна. — Хорошая ты моя. Ты тогда меня вытащила, понимаешь? Может, сама и не знаешь, а всё равно спасла.
В ответ собака несколько раз глухо ударяла хвостом по полу: тук-тук-тук. Марина улыбалась краешком губ и подливала себе ещё чаю.
Однажды, ровно через год после того декабрьского дня, Марина Сергеевна вышла на крыльцо и остановилась. С неба медленно валил снег — крупный, мягкий, густой, такой же декабрьский, как тогда. Рыжая сидела рядом, плотно прижавшись боком к её ноге.
И вдруг Марина Сергеевна ясно поняла: умирать ей больше не хочется. Не просто надо жить, не только ради памяти о тех, кого уже не вернуть, — ей самой захотелось продолжения. Захотелось дождаться весны и смотреть, как сходит снег. Захотелось снова возиться с рассадой, ходить на работу, возвращаться вечером к дому, где у калитки её будет ждать рыжая дворняга.
Прежней жизнь не стала. И уже никогда не станет — это она знала без обмана. Боль не исчезла, след от неё остался навсегда. Но след — уже не открытая рана. Шрам помнит о пережитом и одновременно доказывает: человек выдержал.
Марина Сергеевна наклонилась и ласково потрепала Рыжую по загривку.
— Ну что, подруга, — сказала она негромко, — переживём ещё одну зиму?
Рыжая потянулась и лизнула её в щёку тёплым шершавым языком. Ответа яснее и быть не могло.
Снег ложился на крышу, на забор, на тёмные ели за огородом. В доме ровно дышала натопленная печь. У порога в миске лежала кость — суп сегодня вышел мясной. Марина Сергеевна стояла на крыльце, смотрела в белую декабрьскую тишину и чувствовала, как внутри, там, где долго жили холод и пустота, начинает тлеть маленькое тепло. Будто уголёк под золой. Будто рыжая шерсть у самой ноги. Будто короткое, простое слово: будем.