Марина Сергеевна похоронила мужа в марте. Сына — уже в ноябре. Всё это случилось в один и тот же год.
Дмитрий трудился на лесопилке. Человек он был надёжный: не пил, работы не боялся, за что ни возьмётся — всё выходило ладно. Дом поднял сам, ещё двадцать лет назад, когда они с Мариной только расписались и были совсем молодыми. Баню тоже срубил своими руками, теплицу каждую весну приводил в порядок. В тот мартовский день он поехал в райцентр за поликарбонатом: старая плёнка на теплице порвалась, дальше тянуть было нельзя. На дороге стоял гололёд. Тяжёлая фура, шедшая навстречу, на скользком участке выскочила на чужую полосу. Удар пришёлся прямо в лоб. Спасатели потом сказали, что Дмитрий умер сразу. Ему было пятьдесят два.
Марина Сергеевна осталась в доме одна: хозяйство, огород, пустые комнаты — и сорок шесть лет за плечами. Вдова.
Сын Артём учился в Киеве на электрика. Парень был хороший, рассудительный, тихий, основательный — характером весь в мать. На выходные он часто приезжал домой и помогал, чем мог: то дрова наколет, то забор подправит, то картошку выкопает. После смерти отца стал появляться ещё чаще, потому что тревожился за Марину.
— Мам, может, тебе переехать? — не раз спрашивал он.
— Куда же я поеду?
— Ко мне. Сниму жильё, будем вместе.
— Нет, Артём. Здесь твой отец похоронен. Здесь наш дом, хозяйство. Я тут всю жизнь прожила.
В ноябре не стало и Артёма. Он переходил железнодорожные пути в наушниках и не услышал предупреждающего сигнала. Ему исполнился всего двадцать один год.
Две похоронные процессии за один год. Два гроба. Две свежие могилы на сельском кладбище — почти рядом, стоит лишь пройти немного по тропинке. Два креста. И Марина Сергеевна, оставшаяся одна между всем этим.
После похорон сына она словно перестала существовать. Не умерла — нет. Сердце продолжало стучать, грудь поднималась от дыхания, тело ещё двигалось. Но внутри будто всё замерло. Как если бы кто-то одним движением погасил свет, оставив вокруг только глухую темень.
В доме она больше не наводила порядок. Готовить перестала: отламывала кусок хлеба, жевала его и запивала холодной водой прямо из ковша. На звонки не отвечала. Соседка, тётя Галина, приходила, стучала в дверь, звала её по имени, но Марина не открывала.
— Марина! Ты живая там? — тревожно кричала соседка.
— Живая, — глухо доносилось из-за двери.
И тётя Галина уходила, только качала головой.
Дом тоже будто начал угасать вместе с хозяйкой. Печь стояла нетопленая, и в комнатах было так студёно, что вода в ведре схватывалась ледяной коркой. В раковине росла гора немытой посуды. Пол давно никто не подметал. Шторы оставались задвинутыми и днём, и ночью, снова днём и снова ночью. Марина Сергеевна лежала на кровати под старым одеялом и неподвижно смотрела в потолок. Часами. Потом сутками.
Одни и те же мысли возвращались без конца: за что? Почему именно она? Почему сразу оба? Почему в один год? Дмитрий — ещё можно было как-то объяснить: авария, дорога, страшная случайность. Но Артём… За что Артём? Ему ведь только двадцать один. Ему жить бы ещё и жить.
Ответа не находилось. И найтись ему было неоткуда.
Потом Марина Сергеевна совсем перестала выходить во двор. А вскоре почти перестала есть. Лежала и думала: закрыть бы глаза — и всё. Не вставать больше, не просыпаться, не вспоминать, не чувствовать.
Но тело, ещё не старое, сорокасемилетнее, не желало сдаваться. Сердце упрямо билось. Лёгкие продолжали дышать. Она открывала глаза — и снова видела над собой тот же потолок. И снова проваливалась в ту же тьму.
Собака появилась ещё при Дмитрии. Примерно год назад, может, чуть раньше. Самая обычная дворняга: рыжая, средняя по размеру, с белым пятном на груди и коротко обрубленным хвостом. Откуда она взялась, никто не знал. То ли кто-то выбросил, то ли сама приблудилась к деревне. Была она худая, рёбра торчали, взгляд настороженный. К людям близко не подходила.
Первым её заметил Дмитрий.
— Смотри, — сказал он тогда Марине, — у забора собака сидит. Может, накормим?
— Накорми, — равнодушно пожала плечами Марина. — Мне не жалко.
Дмитрий вышел во двор, держа в руках миску с недоеденной кашей.