Она вчитывалась долго, хотя Ольга почти не сомневалась: каждое слово на этом листе Валентина Михайловна и так помнила наизусть.
— Галина обещала, что не пустит это в ход.
— Она и не пустила.
— Зачем же тогда оставила?
— Возможно, чтобы когда-нибудь это пригодилось, если вы снова решите забрать то, что вам не принадлежит.
Удар пришёлся точно. Валентина Михайловна медленно опустила лист на стол, очень осторожно, словно боялась даже шелестом бумаги выдать дрожь в руках.
— Вы собираетесь погубить моё имя?
— Нет.
— Вам нужны деньги?
— Тоже нет. Мне нужно, чтобы вы вышли из моей жизни. Чтобы Дмитрий приехал за своими вещами сам. Чтобы вы перестали разговаривать со мной так, будто я у вас на службе, и перестали объяснять соседям, что это я испортила вашего сына. Я не должна расплачиваться за его неспособность быть взрослым человеком.
Валентина Михайловна отвернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. Во дворе, у школьной площадки, уборщица запирала калитку, таща за собой тяжёлую связку ключей. Этот будничный металлический звон вдруг вернул кухне её настоящесть: здесь не было сцены для красивой победы, только старый стол, две вымотанные женщины и ошибки — чужие, свои, давние.
— Вы правда думаете, я не понимаю, какой он? — спросила Валентина Михайловна почти шёпотом. — Дмитрий с детства не умел врать. У него сразу краснели уши. Я всё замечала.
— Но делали вид, что не замечаете.
— Да. Я боялась, что если потеряет и вас, и меня, то совсем рассыплется. Я всю жизнь собирала его по кускам из того, что оставалось. Когда его отец ушёл, мне казалось, что права на мягкость у меня больше нет.
— Его отца давно нет рядом. А вы всё ещё живёте так, будто каждый день обязаны отбивать Дмитрия у всего мира.
— Многое я сделала не так.
Ольга не стала хвататься за эту фразу. Стоило дать Валентине Михайловне удобную щель для оправдания — и та снова собрала бы себя в прежний жёсткий силуэт, ушла бы с мыслью, что просто выдержала неприятный разговор.
— Это не меняет того, что произошло сегодня. Вы пришли за моим домом. И если бы я не показала вам эти документы, вы бы не остановились.
— Не остановилась бы, — после паузы признала она.
— Тогда слушайте условия. Дмитрий забирает свои вещи до воскресенья. Сам. Без вашего сопровождения. После этого вы оба оставляете меня в покое. Если мне придёт хотя бы одно письмо с требованием денег, я пойду консультироваться уже не затем, чтобы обороняться, а затем, чтобы действовать. Иного языка вы, похоже, не слышите.
Валентина Михайловна кивнула не сразу, будто каждое условие приходилось проталкивать через гордость.
— Я ему передам.
— Не надо передавать. Он сам мне напишет и сам придёт.
— Хотите, чтобы он научился переступать порог без моей руки у себя за спиной, — с горькой усмешкой сказала она.
— Да. Именно этого.
Чайник щёлкнул, отключаясь. Ольга встала, налила кипяток и поставила чашку перед Валентиной Михайловной. Та взяла её обеими руками, сделала маленький глоток.
— Без сахара.
— Сахар закончился.
— У вас вечно всё заканчивается, — машинально произнесла Валентина Михайловна и тут же опустила взгляд. — Простите.
Ольга не сказала: «Ничего». Потому что это было не ничего. За этим стояли годы, в которых такие слова сыпались на неё мелкой щебёнкой: не так погладила рубашку, не так промолчала, не тем тоном засмеялась. День рождения Дмитрия, когда Ольга испекла пирог, а свекровь пришла со своим и поставила его ровно в центр стола. Слишком много мелочей накопилось, чтобы по-прежнему называть их пустяками.
— Я не готова вас простить.
— На вашем месте я бы тоже не спешила.
Они ещё некоторое время сидели молча. И это молчание оказалось неожиданно честнее любых слов. Без мгновенного примирения, без красивого превращения врагов в почти родных людей за один вечер. Просто две чашки на потёртой клеёнке и папка с документами между ними.
Перед тем как уйти, Валентина Михайловна остановилась возле коробки с надписью «Забрать».
