— Я ведь не для себя… я о семье думала, — выдавила Наталья Павловна, цепляясь за последнюю возможность оправдаться. — Хотела Кирилла поддержать, чтобы не скатился совсем. А вам, выходит, каждая лишняя гривна поперек горла стояла.
— О какой семье ты говоришь, мама? — Юлия резко поднялась, едва не опрокинув стул. — Ты брала деньги с собственного сына за продукты и обеды, которые готовил мой муж бесплатно, а потом спокойно прятала их себе?
— Да что вы все набросились! — тут же сорвалась свекровь с жалобного тона на прежнюю злость. — Я доставляла! Бензин тратила, в пробках стояла, время свое убивала!
Кирилл сидел бледный, с телефоном в руках, не в силах отвести взгляд от истории переводов. На экране одна за другой тянулись суммы, отправленные матери.
— Ты за полгода вытянула из меня почти сорок тысяч гривен, — хрипло произнес он. — А говорила, что они на море откладывают и каждую гривну берегут.
— Довольно, — сказал я негромко.
Голос прозвучал спокойно, но в кухне сразу стало тихо. Замолчали все.
— Наталья Павловна, поставьте сумку на пол.
Она застыла, только пальцы еще сильнее сжали тканевые ручки.
— Я повторять не буду. Или сумка сейчас оказывается на полу, или мы вызываем полицию и пишем заявление о мошенничестве.
— Какое еще мошенничество? — взвизгнула она. — Ты совсем с ума сошел? Я тебе не чужая, я мать твоей жены!
— Нет, — ответил я холодно. — Вы человек, который полгода обманывал нас и собственного сына. И все это прикрывал заботой.
Пальцы у нее разжались. Сумка тяжело шлепнулась на кафель. Внутри глухо звякнули пустые пластиковые контейнеры — те самые, которые она принесла, чтобы снова унести еду.
Я посмотрел на Кирилла.
— Забирай мать и уходите. Оба. Сейчас.
— Андрей, подожди, — он вскочил со стула, растерянно оглядываясь то на меня, то на Юлию. — Давай нормально поговорим. Я правда не знал.
— Ты взрослый человек, Кирилл. За шесть месяцев можно было хотя бы один раз позвонить мне и сказать простое спасибо. Но тебе было удобнее молчать.
Он опустил глаза. Возразить ему было нечего.
Через минуту Кирилл уже натягивал куртку, а потом почти силой вывел Наталью Павловну в коридор. Она еще пыталась что-то кричать, цеплялась за косяк, обвиняла всех вокруг, но дверь захлопнулась, отрезав ее голос вместе с гулкой руганью на лестничной площадке.
В квартире наступила такая тишина, будто из нее вынесли не людей, а сам воздух.
Юлия медленно опустилась на пол у кухонных шкафов и закрыла лицо ладонями. Плечи ее дрожали мелкой, сдержанной дрожью, но слез не было. Только пустота.
— Как она могла? — глухо спросила жена, ни к кому толком не обращаясь. — Как можно было так со всеми нами?
Я не подошел сразу. Не потому что не хотел. Просто любые слова в тот момент звучали бы фальшиво. Тут нечего было утешать. Правда вылезла наружу, грязная и липкая, и теперь нам обоим предстояло научиться жить рядом с этим знанием.
Я подошел к плите, выключил огонь под кастрюлей с бараниной и накрыл ее крышкой. Запах еды еще стоял в кухне, но есть уже не хотел никто.
С того воскресенья прошел месяц.
Номер Натальи Павловны был заблокирован и у меня, и у Юлии. Кирилл однажды перевел мне на карту всю сумму до последней гривны. Следом пришло короткое сообщение: «Прости. Был идиотом».
Я ничего не ответил. Просто отправил эти деньги в благотворительный фонд, сделал скриншот перевода и переслал ему. Без комментариев.
На нашей кухне больше не пахло воскресными застольями для большой семьи. По выходным мы с Юлией сидели у окна, пили кофе почти молча и каждый думал о своем — о родне, доверии и той цене, которую иногда приходится платить за чужую наглость.
Должен ли мужчина содержать взрослого родственника жены только потому, что «так принято»? И имеет ли мать право торговать чужим трудом, называя это заботой о детях?