Ей пришлось чуть потянуться, чтобы достать до его щеки, и она торопливо, почти испуганно, поцеловала его. Прикосновение вышло совсем лёгким: холодные сухие губы коснулись кожи на одно мгновение — и тут же исчезли.
— Спасибо, — снова произнесла Полина. — Я правда никогда этого не забуду.
Она резко подхватила ручку чемодана, повернулась и зашагала к стеклянному входу терминала так быстро, будто боялась передумать. Помпон на её шапке смешно подпрыгивал при каждом шаге. Рюкзак бился о спину, чемодан жалобно тарахтел колёсиками по плитке у входа. Ещё несколько секунд — и автоматические двери разошлись перед ней, впустили внутрь и сомкнулись за её спиной с холодным равнодушным шорохом.
Дмитрий остался на месте. Стоял у тротуара, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на эти двери, за которыми она исчезла. Люди проходили мимо, кто-то задевал его плечом, кто-то торопливо извинялся, кто-то даже не замечал. А он будто прирос к земле.
Внутри у него происходило что-то непонятное. Не громкое, не резкое — наоборот, почти беззвучное. Словно старый лёд, который годами нарастал вокруг сердца, вдруг дал тонкую трещину. Словно в комнате, где он давно заперся от всего мира после смерти матери, кто-то тихонько приоткрыл форточку. Воздух ворвался холодный, декабрьский, обжигающий, но живой.
Наконец он дошёл до машины, сел за руль и завёл двигатель. Пальцы легли на кожаную оплётку, фары выхватили из темноты полосы на асфальте. Нужно было просто включить передачу и уехать.
Но он не смог.
Что-то было неправильно.
Нет, не так. Неправильным вдруг показалось всё.
Перед глазами снова и снова возникала Полина: нелепая шапка с помпоном, заплаканные глаза, огромный чемодан, который казался едва ли не больше её самой. И она одна. Совершенно одна. Летит в чужой город, где у неё нет никого.
Дмитрий сидел в машине и смотрел на взлётную полосу. В тёмном небе то и дело вспыхивали огни самолётов — красные, белые, снова красные. Один борт уходил вверх, за ним другой, потом третий. Может, среди них уже был её рейс. Может, она сейчас сидит у иллюминатора и думает о том, что ждёт её в Харькове: дешёвый хостел где-нибудь возле Сумской, поиски работы, незнакомые улицы, чужие лица, полная пустота вокруг.
Он мысленно повторял одно и то же.
Полина. Медсестра. Одна в Харькове. Почти без денег. Без своего угла. Без близких. Без друзей. Только рюкзак, чемодан и эта смешная шапка.
А он? Он вернётся в Полтаву. В свою квартиру. К старенькой «Шкоде». К тишине, которая ждёт его каждый вечер. К жизни, где четыре года подряд всё сводилось к одному и тому же: работа, сон, снова работа. Он давно ничего не ждал. Ни от людей, ни от будущего, ни от самого себя.
И вдруг мысль ударила в него так ясно, будто в темноте вспыхнула молния: он не может её отпустить.
Не может — и всё.
Не имеет права позволить ей раствориться в харьковской толпе, исчезнуть из его жизни так же внезапно, как появилась. Не может сделать вид, что этот вечер был просто случайностью. Маленьким тёплым эпизодом, который потом иногда вспоминают перед сном, а через минуту забывают.
Он не понимал, что именно с ним происходит. Любовь с первого взгляда? Жалость? Безумие? Он никогда не верил в мгновенную любовь. Да и в любовь вообще давно уже не верил. Но одно Дмитрий знал точно: если сейчас он поедет домой, то будет жалеть. Завтра. Через месяц. Через десять лет. До конца жизни.
Потому что её зелёные глаза, упрямая хрупкость, растерянная улыбка и эта шапка с помпоном уже зацепили в нём что-то такое, что он считал давно умершим.
Он резко заглушил мотор.
Через секунду уже выскочил из машины и почти побежал обратно к терминалу. Автоматические двери распахнулись перед ним, он проскочил внутрь, лавируя между встречающими, провожающими, чемоданами, тележками и людьми в пуховиках. Возле стойки информации сидела рыжеволосая девушка с бейджем «Ирина» и безупречной служебной улыбкой.
— Добрый вечер, — подняла она на него глаза. — Чем могу помочь?
— Рейс на Харьков, — выдохнул Дмитрий. — На двадцать один сорок. Он уже улетел?
— Одну минуту.
Ирина быстро застучала по клавиатуре, глядя в экран.
— Рейс четыреста двенадцать, Харьков. Посадка пока не началась. Вылет задержан из-за погодных условий в пункте назначения, там сильный снегопад. Регистрация ещё продолжается.
У Дмитрия внутри всё сначала оборвалось, а потом будто взлетело от облегчения.
— Где стойки регистрации?
— Сектор «Б», стойки с четырнадцатой по восемнадцатую. Пройдёте прямо, потом направо.
— Спасибо!
Он сорвался с места.
Бежал через зал ожидания, мимо киоска с сувенирами, мимо кофейни, откуда тянуло выпечкой и крепким чаем, мимо людей, которые сидели прямо на чемоданах и устало смотрели в телефоны. Сердце колотилось где-то в горле. Дмитрий даже не мог вспомнить, когда в последний раз так мчался. Наверное, ещё школьником, на уроке физкультуры.
И вдруг увидел её.
Полина стояла в очереди к стойке регистрации почти в самом конце. Чемодан — рядом, рюкзак — у ног. Шапка снова съехала набок, плечи были опущены. Она смотрела вниз, в пол, с таким отрешённым видом, будто уже всё решила и теперь просто ждёт, когда её решение окончательно вступит в силу.
— Полина! — крикнул он громче, чем собирался.
Несколько человек обернулись. Она вздрогнула, подняла голову, увидела его — и застыла. Глаза расширились, губы чуть приоткрылись от удивления.
Дмитрий подошёл к ней запыхавшийся, растрёпанный, с горящими щеками и безумно бьющимся сердцем.
— Не улетайте, — сказал он.
— Что?
— Не улетайте. Останьтесь. Со мной. В Полтаве.
Она смотрела на него так, словно перед ней внезапно появился человек из сна. Или он заговорил на языке, которого она не знала. Или предложил что-то совершенно невозможное.
— Я понимаю, как это звучит, — заговорил Дмитрий быстро, сбиваясь и проглатывая окончания слов. — Правда понимаю. Мы знакомы меньше часа. Это глупо. Дико. Ненормально. Но я не могу иначе. Я очень долго был один. После мамы — совсем один. Без друзей, без семьи, без женщины рядом. Я думал, что так и надо, что это моя жизнь. А сегодня увидел вас и вдруг понял: не хочу больше так. Не хочу быть один. И не хочу, чтобы вы были одна.
Он на секунду замолчал, но тут же продолжил, будто боялся, что если остановится, то не решится сказать главное:
— Давайте попробуем. Просто попробуем. У меня есть квартира. Работа. Вам тоже найдётся место, медсёстры нужны везде. Ничего не обещаю красивого, я не умею. Но я могу быть рядом. Могу помочь. Могу… не знаю… попытаться сделать так, чтобы вам больше не было страшно. Пожалуйста.
Он выдохнул и замер перед ней — нелепый, взъерошенный, с красным от мороза лицом и глазами, в которых было столько надежды, что самому становилось неловко.
Полина молчала. Смотрела долго, внимательно, будто пыталась понять, не шутит ли он, не исчезнет ли сейчас, не окажется ли всё это продолжением её усталого, слишком тяжёлого дня.
— Вы ненормальный, — наконец сказала она тихо. — Вы хоть понимаете, что это чистое сумасшествие?
— Понимаю, — честно ответил Дмитрий.
Она опустила взгляд, потом снова посмотрела на него. И вдруг на её лице появилась растерянная, почти детская улыбка.
— Тогда нас двое, — произнесла Полина. — Потому что я сейчас соглашусь.
Он даже дышать перестал.
— Согласитесь? — переспросил Дмитрий, не веря собственным ушам.
— Да, — сказала она и впервые за весь вечер улыбнулась по-настоящему: открыто, тепло, светло. — Я останусь. Только не сразу у вас. Сначала сниму койку в хостеле хотя бы на неделю. Чтобы мы познакомились нормально. Присмотрелись друг к другу. Поняли, что не натворили глупостей. А потом… если вы не передумаете, я перееду.
— Не передумаю, — ответил он сразу. — Обещаю.
Полина подошла к стойке, чтобы отказаться от регистрации и оформить билет обратно в кассе. Сотрудница посмотрела на неё с удивлением, но лишних вопросов задавать не стала. Через несколько минут Полина вернулась к Дмитрию. Он молча взял её чемодан, будто это было самым естественным делом на свете.
И они пошли к выходу рядом, плечо к плечу.
За их спинами объявили посадку на рейс до Харькова, выход номер три. Полина даже не оглянулась.
Обратно в Полтаву они ехали уже иначе. Теперь она сидела не сзади, а на переднем сиденье, рядом с ним. Слёз на её лице больше не было. Вместо них появилось осторожное любопытство. Она то смотрела в окно на зимнюю трассу, то украдкой переводила взгляд на Дмитрия. Он ловил эти взгляды и невольно улыбался.
Сначала говорили о пустяках. О погоде. О дороге. О том, что декабрь в этом году выдался особенно колючим. Потом разговор сам собой стал шире. Выяснилось, что они оба любят старый украинский рок и одинаково раздражаются от навязчивой попсы в маршрутках. Оба читают перед сном, хотя часто засыпают с книгой в руках. Оба совы и терпеть не могут ранние подъёмы. Оба не пьют кофе после шести вечера, потому что потом до ночи невозможно уснуть.
Совпадения были мелкими, смешными, почти ничего не значащими. Но именно из таких мелочей потом, оглядываясь назад, люди и складывают уверенность: значит, всё было не случайно.
Дмитрий довёз её до небольшого хостела на улице Соборности. Помог вытащить чемодан, поставил его на тротуар. Полина стояла рядом, кутаясь в пуховик, и выглядела уже не такой потерянной.
— Значит… до завтра? — спросила она.
— До завтра, — кивнул он. — Заеду в десять.
— Хорошо.
Она помахала ему рукой, ещё раз улыбнулась и скрылась за дверью хостела.
Дмитрий вернулся в машину, сел, включил зажигание — и неожиданно рассмеялся. Громко, в полный голос, так, что сам себя не узнал. Он не помнил, когда в последний раз смеялся вот так. Может быть, много лет назад. Может, вообще в детстве.
Это чувство было странным, новым, почти пьянящим. Будто где-то за спиной у него внезапно расправились крылья.
Неделя пролетела незаметно, словно один короткий день. Дмитрий показывал Полине Полтаву: набережную Ворсклы, Корпусный парк, Белую беседку, старые дома в центре, которые по вечерам казались особенно уютными под жёлтым светом фонарей. Они гуляли после его работы, заходили греться в маленькие кафе, пили чай, ели пирожные пополам и разговаривали обо всём, до чего только могла дотянуться мысль.
Полина рассказывала о бабушке: как та учила её вязать ровные петли, как по воскресеньям пекла блины, как перед сном читала ей «Снежную королеву» и всегда меняла голоса персонажей. Дмитрий вспоминал маму: её усталые руки, поздние возвращения с работы, мечту увидеть море, которая так и осталась мечтой.
И всё чаще они смеялись.