Снег, между тем, закончился ещё около часа назад, да и ветер давно стих. Но Дмитрий не стал цепляться к её словам. Сейчас было ясно: если человек прячет слёзы за первым попавшимся объяснением, значит, ему так легче.
Он молча поднял чемодан и уложил его в багажник. Тот оказался неожиданно увесистым и тяжело бухнул о коврик, будто внутри лежали не вещи, а вся её прежняя жизнь. Дмитрий захлопнул крышку, обошёл машину и сел за руль. Девушка устроилась сзади, хотя переднее пассажирское место пустовало. Такое случалось постоянно: люди предпочитали держать дистанцию с незнакомым водителем. Он давно к этому привык.
— В аэропорт, правильно? — спросил он, поворачивая ключ в замке зажигания.
— Да. На самолёт до Харькова. В двадцать один сорок, — торопливо ответила она. — Если честно, я уже сильно нервничаю. Мы успеем?
Дмитрий бросил взгляд на часы на панели. Девятнадцать пятьдесят. Времени оставалось не так уж много, но шанс был.
— Должны успеть, — сказал он и плавно выехал со стоянки.
Некоторое время они ехали без единого слова. Дмитрий держал скорость осторожно: дорога после мокрого снега стала коварной, местами блестела тонкой ледяной плёнкой, и его «Шкоду» на поворотах слегка уводило в сторону. Он не рисковал, не перестраивался резко, не давил на газ без нужды.
Девушка сидела на заднем сиденье, прижавшись плечом к дверце, и смотрела в окно. За стеклом тянулись огни вечернего города: фонари, вывески магазинов, красные и зелёные пятна светофоров. Всё это расплывалось в длинные жёлтые полосы, будто мир кто-то размазал мокрой кистью. Её отражение проступало в тёмном стекле — бледное лицо, заострившиеся скулы, тени под глазами. По щекам снова катились слёзы, но теперь она даже не пыталась их скрывать. Словно устала бороться с ними. Словно приняла их присутствие так же, как принимают промозглый холод или затяжной дождь.
Дмитрий время от времени поглядывал на неё в зеркало заднего вида. Дорога — зеркало — снова дорога. И каждый раз ему становилось всё беспокойнее. Дело было не в её красоте, хотя красива она была — тихой, хрупкой красотой, которая не бросается в глаза сразу, а открывается постепенно. Его зацепило другое. В лице этой незнакомки было что-то обречённое, знакомое до боли. Такое выражение он уже видел. Когда-то — у себя.
В конце концов он не выдержал:
— Вы уверены, что с вами всё нормально?
Она вздрогнула, будто только сейчас вспомнила, что в салоне находится не одна. Даже, скорее, будто с трудом вернулась из какого-то своего далёкого места.
— Да… То есть нет… Я не знаю, — произнесла она сбивчиво. Помолчала, подбирая слова, а потом неожиданно добавила: — Меня зовут Полина.
— Дмитрий.
— Очень приятно, Дмитрий. Простите, я не должна была… Просто сегодняшний день… Он очень тяжёлый.
— Понимаю. Бывает.
Он не стал расспрашивать. Не его это дело. Он водитель такси, а его работа проста: забрать человека в одной точке и доставить в другую. Чужие слёзы, чужие ссоры, чужие беды — часть этой профессии, почти такой же привычный элемент салона, как ремни безопасности, подголовники или рычаг коробки передач. Быстро учишься смотреть и не вмешиваться. Слышать, но не уносить с собой. Сочувствовать, но не позволять чужой боли поселиться внутри.
Однако через минуту тишины она сама начала говорить. Видимо, молчание стало для неё тяжелее признания. А он был идеальным слушателем — посторонний человек, случайный попутчик, которого она, скорее всего, больше никогда не встретит. Водитель на один вечер. Исповедник на короткую дорогу.
— Я сегодня похоронила бабушку, — сказала она почти шёпотом.
Дмитрий крепче обхватил руль пальцами.
— Примите мои соболезнования.
— Спасибо. Она была… — голос Полины надломился, — она была для меня всем. Мама умерла, когда мне исполнилось двенадцать. Отца я вообще не помню. Он ушёл, когда мне было два года. Просто однажды исчез — и всё. Бабушка растила меня одна. На пенсию примерно в пять с половиной тысяч гривен. Я ведь из-за неё пошла в медицинский. Хотела стать врачом, чтобы лечить её, спасать… А теперь… — она осеклась, с трудом сглотнула, — теперь уже некого.
Она замолчала. Дмитрий не перебивал. Ему казалось, что он слушает не её, а отголосок собственной жизни. Почти ту же историю, только рассказанную другим голосом и другими словами.
— Я продала квартиру, — продолжила Полина спустя некоторое время. Теперь её голос стал суше, ровнее, словно она силой заставляла себя не развалиться окончательно. — Нужно было рассчитаться с долгами. За лечение. Бабушка болела долго. Очень долго. Почти два года. Сначала химия, потом операция, потом опять химия. Я распродала всё, что можно было продать. Квартиру, мебель, бытовую технику. Бабушкины серьги с изумрудами — она берегла их со своей свадьбы с дедушкой. Мамину серебряную брошь в форме бабочки. Книги тоже ушли. У нас была прекрасная библиотека, дедушка собирал её много лет. Всё исчезло. Теперь у меня остались только чемодан, рюкзак и билет в Харьков. В одну сторону.
Она горько усмехнулась и вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Я почти ничего не знаю о Харькове. Была там один раз, ещё в девятом классе, на экскурсии. Помню площадь Свободы, какой-то музей, парк… И больше ничего. У меня там нет никого. Ни родных, ни друзей. Но оставаться здесь я тоже не могла. Вы понимаете?
— Понимаю, — тихо ответил Дмитрий.
И он действительно понимал.
— Здесь всё про неё, — сказала Полина. — Каждый дом, каждый двор, каждая мелочь. Мы двадцать лет прожили на Садовой. Я там знаю каждый подъезд, каждую трещину в асфальте, каждое дерево. По субботам мы всегда ходили с бабушкой в булочную. Она покупала мне бублик с маком. Всегда один и тот же. А теперь я проезжаю мимо этой булочной — и её больше нет рядом.
Слова оборвались. Плечи девушки задрожали. Дмитрий, не глядя, открыл подлокотник и достал пачку бумажных платков, которую всегда держал в машине. Протянул назад. Полина взяла несколько салфеток, отвернулась и шумно высморкалась.
— Извините, — пробормотала она. — Я не должна была всё это на вас вываливать. Вы ведь меня совсем не знаете.
— Ничего страшного. Иногда незнакомому человеку сказать проще, чем близкому. У незнакомца нет ожиданий.
Она слабо, едва заметно улыбнулась.
— Красиво сказали. Сами придумали?
— Нет, — честно признался он. — Где-то услышал. Или прочитал. Уже не помню.
Опять наступила пауза. Машина выехала на более широкую дорогу, и огни аэропорта становились всё ближе. Света вокруг прибавилось: рекламные щиты, указатели, длинные цепочки фар. Навигатор показывал, что до терминала осталось около двенадцати минут.
Когда Полина немного успокоилась, Дмитрий заговорил снова:
— Полина, можно спросить?
— Можно.
— А что вы будете делать в Харькове? Где остановитесь? У вас есть хоть какой-то план?
— План? — она коротко, безрадостно усмехнулась. — Нет у меня плана. Сначала поеду в хостел. Нашла в интернете место недалеко от Сумской, там койка стоит триста двадцать гривен за сутки. На неделю денег хватит. А дальше буду искать работу. Я медсестра. Опыт есть — три года в городской больнице. Реанимация. Я хорошая медсестра, правда. Думаю, где-нибудь возьмут.
— Вы в этом уверены?
— Уверена, — сказала она и улыбнулась сквозь слёзы.
И в этой улыбке вдруг оказалось столько упрямой силы, что она совершенно не вязалась с её тонкими руками, бледным лицом и детским помпоном на шапке.
— Я живучая, — добавила Полина. — Бабушка меня так воспитала. Она всегда говорила: «Полина, ты у меня как одуванчик. Куда ни занесёт — всё равно пустишь корни. Хоть в песке, хоть в трещине между плитами».
У Дмитрия болезненно сжалось где-то под рёбрами. Это была не просто жалость. Жалости он в себе не любил и не доверял. Тут чувствовалось что-то другое — признание, уважение, странная нежность, которую он давно запретил себе испытывать. С тех самых пор, как умерла его мать. С того времени, когда он решил, что проще ничего не чувствовать, чем снова однажды потерять.
Они подъехали к аэропорту. Здание терминала светилось мягким жёлтым светом, за стеклянными стенами двигались люди, мелькали табло, блестели полы. У входа толпились пассажиры с сумками и чемоданами. Кто-то курил, пряча ладонь от холода. Кто-то обнимался на прощание. Кто-то нервно проверял время на телефоне. Обычная аэропортовая суета, которой нет никакого дела до личных трагедий тех, кто в неё попадает.
Дмитрий остановился у тротуара, поставил машину на ручник и вышел. Открыл багажник, с усилием вытащил тяжёлый чемодан и поставил его на асфальт рядом с бордюром. Полина выбралась следом. Рюкзак висел у неё на одном плече, шапка съехала набок, а помпон смешно качался при каждом движении.
Она полезла в рюкзак и достала кошелёк с потёртыми углами.
— Сколько я вам должна?
— Нисколько.
Полина замерла, не успев раскрыть кошелёк.
— Что?
— Сегодня за счёт заведения, — сказал Дмитрий и чуть криво улыбнулся. — Декабрьская акция. Пассажиров с грустными глазами возим бесплатно.
— Вы сейчас шутите?
— Шучу, — признался он. — Но деньги я всё равно не возьму. Правда. День у меня сегодня нормальный, заработал достаточно. А вам эти гривны в Харькове нужнее.
Она смотрела на него так, словно не могла понять, не подвох ли это. На её лице сменялись удивление, растерянность, недоверие и благодарность. Было видно: она не привыкла, что посторонний человек может сделать что-то доброе просто так, без расчёта, без просьбы, без скрытой выгоды.
— Вы… серьёзно? — тихо спросила она.
— Совершенно серьёзно.
— Но почему? Вы же меня даже не знаете.
— Знаю достаточно, — ответил Дмитрий. — Вы сегодня похоронили бабушку. Продали всё, что у вас было. Летите в чужой город без жилья, без запаса денег и без понятного плана. И при этом всё ещё можете улыбаться. По-моему, этого уже немало.
Полина опустила глаза. Несколько секунд она молчала, потом медленно убрала кошелёк обратно в рюкзак.
— Спасибо, — сказала она. — Вы… вы очень хороший человек.
— Нет, — покачал головой Дмитрий. — Я не хороший. Просто я знаю, что такое потеря. Когда умерла моя мама, мне никто не предложил хотя бы бесплатную поездку. А я, наверное, хотел бы, чтобы кто-нибудь тогда предложил. Понимаете?
— Понимаю.
И вдруг Полина шагнула к нему ближе и поднялась на цыпочки.