Андрей уехал вместе с ними на Леси Украинки. Уже потом тётя Вера пересказала мне, что Наталья на лестничной клетке бормотала: «Я так и знала, она всегда была такая». Денис стоял рядом и не произнёс ни слова. А Марк вдруг спросил, где теперь приставка Егора — у нас или у них. Ему никто не ответил.
Двенадцать ночей на стульях
У сестры на Леси Украинки Андрей продержался ровно двенадцать дней. Я не ошибаюсь: я считала. Каждый вечер он звонил Егору, со мной разговаривать не пытался. На тринадцатый день пришёл. Достал свой ключ, но замок его не принял. Тогда нажал на звонок. Я открыла.
— Я не извиняться пришёл, — сказал он с порога. — Я хочу спать дома. Там Наталья с детьми заняла кровать, Денис ночует на полу, а я — на кухне, на стульях. Всё, я больше не выдерживаю.
— Заходи.
Он переступил порог, но остановился.
— Алина, ты мою сестру с детьми вынесла из квартиры, будто ненужные вещи, пока они катались с горки. Я этого не забуду. Но и то, что она наговорила про Новый год, я тоже теперь знаю. Тётя Вера рассказала. Так что я уже не понимаю, кто из вас хуже.
Он прошёл в комнату, лёг и уснул. Проспал четырнадцать часов подряд.
А я все эти четырнадцать часов сидела на кухне и думала, что его фраза про «кто хуже» была, наверное, самым честным, что он сказал мне за все девять лет нашей жизни.
Утром Андрей поднялся, пожарил себе яйца, сел напротив меня и уже без злости, почти ровным голосом добавил:
— Она там, на Леси Украинки, на третий день призналась. Денис потерял работу в Полтаве не полгода назад, а два года назад. Съёмную квартиру они оставили с долгом за три месяца. И ехали к нам вовсе не на два месяца. Они ехали насовсем, потому что возвращаться им было некуда. Она сказала это мне, Алин. Не тебе. Ты ей, видимо, вообще была не нужна. Ей нужен был я.
— Зачем ты мне это сейчас рассказываешь?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, чтобы ты понимала: я теперь тоже всё знаю.
Он доел яичницу, отнёс тарелку к мойке и ушёл на работу. Я вымыла за ним посуду, поставила в сушилку — и вдруг почувствовала облегчение. Стыдное, неприятное, но всё-таки облегчение.
Наталья прожила на Леси Украинки до третьего сентября — ровно до той даты, за которую было заплачено. Денис на стройку так и не устроился. Об этом мне сообщала тётя Лидия: звонила почти каждую неделю, будто считала, что я по-прежнему за них отвечаю. Рассказывала, что Денис днём сидит дома, Наталья с детьми гуляет во дворе, ведут себя тихо, аккуратно, только «мальчик уронил мой кактус».
Третьего сентября они уехали. Обратно в Полтаву, поездом. Залог тётя Лидия мне вернула, удержав за тот самый «кактус» триста двадцать гривен.
О том, что они уехали, я узнала от Андрея. Он провожал их на вокзал. Вернулся, сказал коротко:
— Уехали.
И замолчал.
Я спросила только одно:
— Как Марк?
— Нормально.
Больше я ничего не уточняла.
Теперь — о цене. Потому что цена у всего этого была. И это были вовсе не тридцать три тысячи шестьсот гривен.
Свекровь, Галина Павловна, из Полтавы, позвонила всего один раз. Сказала:
— Я думала, ты умнее. Не могла два месяца потерпеть ради детей.
И сразу положила трубку.
В октябре, на день рождения Егора, она прислала открытку. Не мне — ему. Подписала: «От бабушки Галины». И перевела восемьсот гривен. Мне — ни слова.
Наталья не пишет. В семейном чате, где сидели все родственники, она меня удалила. Андрей возвращать меня туда не стал. Сказал:
— Сама разбирайся.
Я не разбираюсь.
Только однажды, уже в октябре, пришло сообщение с незнакомого номера. На фото была Полина — в той самой розовой панамке, на фоне какой-то реки. Без текста, без объяснений.
Я написала: «Спасибо».
Ответа не последовало.
В сентябре Егор спросил:
— А Марк теперь мне не брат?
— Он тебе двоюродный брат, как и был, — ответила я.
Егор помолчал, потом сказал:
— А он говорил, что ты их выгнала.
— Я их переселила.
Он подумал и выдал:
— Это одно и то же.
Семь лет человеку. Я не стала спорить.
Илья, мой брат, тот самый, с микроавтобусом, как-то вечером за пивом сказал Андрею при мне:
— Ты, Андрей, не обижайся, но если бы ты сам отвёз сестру на Леси Украинки в первый день, Алине не пришлось бы делать это за тебя.
Андрей ответил только:
— Знаю.
После этого они тему закрыли. Допили пиво молча, и Илья уехал.
Андрей дома. Мы живём дальше. О сестре он не заговаривает, я тоже не спрашиваю.
Но в ноябре он сам сходил в гараж, принёс коробку с бабушкиным хрусталём, который всё это время так и стоял там нетронутый, и разложил рюмки в сервант. Одну за другой. Молча.
Я тоже ничего не сказала.
Кстати, кактус тёти Лидии оказался вовсе не кактусом, а алоэ. Она сама потом призналась, что перепутала. И, если честно, триста двадцать гривен за алоэ — это многовато. Но спорить я не стала.
Вообще странно, что из всей этой истории у меня в памяти так крепко застряло именно это алоэ.
А в квартире на Леси Украинки, тётя Лидия рассказывала, теперь живёт студентка. Спокойная, тихая. Двухъярусная кровать там так и осталась: Наталья её не забрала. Тётя Лидия даже спрашивала, не нужна ли она мне.
Я сказала:
— Нет.
Значит, она до сих пор стоит там. С наклейками на боковине, в чужой однокомнатной квартире. И спит на ней теперь чужая студентка.