Андрей, не успевший по привычке сопоставить движение руки с материнским приказом, уже щёлкнул защёлкой. Дверь тут же распахнулась, и в проёме показался высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти с густой сединой. На нём был видавший виды вельветовый пиджак, а в руке он держал огромный фибровый чемодан, туго перехваченный бельевой верёвкой.
— Приветствую, мачеха, — с кривой усмешкой произнёс незнакомец, стягивая с плеч промокший плащ. — И вам доброго утра, родня. С юбилеем, Марина Павловна. Желаю долгих лет и здоровья покрепче.
Марина Павловна отступила назад и почти вдавилась в вешалку. Её пальцы так сжали пуховый платок, будто тот был спасательным кругом.
— Игорь? — едва слышно выдохнула она, мгновенно посерев лицом. — Но ты же… на Днепровской станции… Ты ведь там…
— Был, — спокойно подтвердил гость и уверенно переступил порог, оставляя на линолеуме крупные мокрые следы. — Отработал своё, вышел на пенсию по выслуге. А жилищный вопрос, как известно, людей портит окончательно. Вот и решил я вернуться туда, где у меня отцовский угол числится.
Наталья без суеты появилась в прихожей с полотенцем в руках. За тридцать лет семейной жизни она слышала об Игоре Романовиче, старшем сыне покойного свёкра от первого брака, всего пару раз — и оба раза полушёпотом. Марина Павловна всякий раз утверждала, что тот ещё в молодости уехал на далёкую стройку, пропал, опустился и навсегда исчез из жизни приличных людей.
— Проходите, Игорь Романович, — ровно сказала Наталья. — Снимайте обувь, тапочки стоят под тумбой. Чай вам с лимоном или с сахаром?
— Наталья, ты в своём уме? — прошипела свекровь, бросившись к ней. — Какой ещё чай? Он здесь посторонний! Его сняли с регистрации через суд ещё в восемьдесят девятом!
— Не волнуйтесь так, гражданка мачеха, — Игорь Романович невозмутимо поставил чемодан, щёлкнул замками и достал из него синюю пластиковую папку с официальной печатью. — С регистрации меня, может, и сняли. Только мой отец, Владимир Николаевич, перед смертью кое-какие бумаги оставил. Не на эту жилплощадь, нет, тут вы, надо признать, ловко всё провернули. Речь о той самой однокомнатной квартире возле вокзала, где дед жил. Вспоминаете?
Марина Павловна раскрыла рот, но ни одного звука издать не смогла. В этот момент она действительно напоминала крупную рыбу, выброшенную на берег.
— Какое ещё завещание? — наконец хрипло спросил Андрей, всё ещё держа в руке зубную щётку. — Мама говорила, что та квартира перешла ей от тёти.
— Твоя мама, Андрей, могла бы блистать и на большой сцене, и в маленьком драмкружке, — усмехнулся Игорь Романович и прошёл на кухню вслед за Натальей. — Отец оформил ту квартиру на меня, оставив за собой право проживания до конца жизни. А мне сказал: мол, когда решишь осесть, тогда и займёшься документами. Только мачеха завещание спрятала, меня объявила пропавшим без вести, а потом пять лет спокойно брала деньги с жильцов. Да не повезло: нотариус оказался старым приятелем отца. Архивную копию он сохранил. Месяц назад я вступил в права.
На шум из комнат начали выглядывать дети. Даниил, ещё сонный, но уже заинтересованный, уставился на незнакомого родственника. Екатерина машинально пригладила волосы. А Оксана, не утруждая себя дипломатией, громко спросила:
— Мам, а этот дядя тоже из профессорской породы или нормальный?
— Нормальный, дочка, — добродушно ответил гость и подмигнул ей. — Инженер-строитель. Сорок лет с турбинами на Днепре возился. Кстати, вчера я заглянул в «Старый замок» — по старой отцовской линии, к профессору Смирнову. А он мне и рассказал: кафедра гуляет, судака ест, тосты произносит, а самой виновницы торжества нет. Зато всем распоряжается какая-то разумная женщина по имени Наталья. Тут я и понял, к кому с утра идти за правдой.
Наталья поставила перед ним кружку крепкого чая, подвинула сахарницу и сухари. И в этот момент все события последних суток сложились у неё в одну ясную картину — такую прозрачную, что в ней не осталось ни одного тёмного пятна.
— Значит, слушайте внимательно, мои дорогие поклонники высоких материй, — произнесла она, садясь напротив свекрови. Марина Павловна уже опустилась на табурет, будто ноги перестали её держать. — Получается у нас очень выразительный натюрморт. Квартиры у вокзала у вас, Марина Павловна, больше нет. Дохода от квартирантов тоже нет. Денег после вчерашнего банкета, на котором вы собирались ослепить профессора Смирнова блеском и размахом, у вас, насколько я понимаю, тоже не осталось.
— Андрей… — жалобно протянула свекровь, поворачиваясь к сыну. — Сынок, защити мать. Он же меня на улицу выбросит!
Андрей посмотрел сначала на неё, потом на взрослого, спокойного и явно привыкшего отвечать за себя сводного брата, затем перевёл взгляд на Наталью. И впервые за долгие годы в его глазах мелькнула не растерянность, а что-то похожее на самостоятельную мысль, не прикрытую стихами и чужими цитатами.
— Мама, — медленно сказал он и сунул зубную щётку в карман халата. — Ты пять лет получала деньги за ту квартиру. И ни разу не помогла нам ни с брекетами для Оксаны, ни с ремонтом, ни с долгами. А Наталья из-за твоего вчерашнего торжества отдала всю премию и теперь три месяца будет высчитывать каждую гривну до зарплаты.
— Я откладывала на чёрный день! — трагически воскликнула Марина Павловна, прижимая ладонь к груди.
— Считайте, что он пришёл, Марина Павловна, — спокойно сказала Наталья. — Причём ровно в восемь утра. Вариантов у вас два. Первый: мы немедленно подаём в суд. Игорь Романович взыскивает с вас незаконно полученную арендную плату за пять лет. Это около шестисот тысяч гривен. После чего ваши фамильные кольца, наряды и прочие сокровища будут интересовать уже исполнителей.
Свекровь побледнела ещё сильнее.
— А второй? — спросила она почти шёпотом.
— Второй вариант — человеческий. Хотя, честно говоря, вы его не заслужили, — Наталья легонько стукнула ложечкой о край чашки. — Игорь Романович забирает свою законную однокомнатную квартиру возле вокзала, приводит её в порядок и живёт там спокойно. Вы остаётесь здесь, в маленькой комнате с окнами во двор. Но с сегодняшнего дня ваша пенсия полностью, до последней копейки, поступает на общий семейный счёт — в счёт погашения вчерашнего праздника и закрытия кредитной карты. Рацион определяю я: овсянка на воде, тушёная капуста, сезонные овощи. Никаких дорогих сыров, копчёностей, тортов и прочих демонстраций статуса. И главное: вы больше никогда, слышите, никогда не рассуждаете о моём происхождении, уставшем лице, плохой наследственности и коммунальной жизни.
Марина Павловна перевела полный надежды взгляд на старшего пасынка:
— Игорь… сынок… мы ведь всё-таки интеллигентные люди…
— Конечно, интеллигентные, мачеха, — кивнул Игорь Романович и с хрустом откусил сухарь. — Поэтому я пока даже полицию не вызвал. Советую принять условия Натальи Сергеевны. Женщина она толковая, дом держит крепко, семью в обиду не даст. Но и паразитов на шее терпеть больше не станет.
На кухне воцарилась тишина. За окном уже гудели первые утренние троллейбусы, в воздухе смешались запах мокрого асфальта и свежезаваренного чая. Сентябрь подходил к концу, унося с собой не только тепло, но и старые иллюзии, надменные привычки, красивые легенды и обиды, которыми Марина Павловна так долго прикрывала собственную жадность.
Свекровь медленно сняла с плеч пуховый платок, аккуратно положила его на колени и опустила голову.
— Хорошо, — глухо произнесла она. — Я согласна на овсянку.
— Вот и прекрасно, — Наталья поднялась из-за стола. — Даниил, помоги дяде занести чемодан. Оксана, Екатерина — собирайтесь в школу. Андрей, быстро одеваться и на работу. А вы, дорогая именинница, возьмите тряпку и вытрите в прихожей следы за гостем. Труд, как известно, облагораживает куда надёжнее, чем разговоры о Серебряном веке.
Спустя час квартира наконец опустела. Наталья сидела на вымытой кухне, грела ладони о чашку и слушала тишину так, как слушают музыку, которой ждут долгие годы. Телефон, лежавший на подоконнике, коротко звякнул.
Администратор «Старого замка» говорил вполголоса, будто боялся кого-то разбудить: профессор Смирнов собирался приехать к шести. И не один, а всей кафедрой. Подарок он нёс обеими руками, осторожно, словно хрупкое стекло. А когда его спросили, что же там внутри, он ответил всего одной фразой: лицо, которое Марина Павловна потеряла полвека назад.