Наш с Андреем счёт потянул на тысячу двести восемьдесят гривен: утка, отбивная, салат, морс и тот самый бокс для еды. Сверху я положила официантке сто двадцать гривен наличными — за терпение и за то, что ни разу не усмехнулась вслух.
Владимир расплачивался картой. У них набежало тысяча шестьсот сорок гривен, плюс ещё двенадцать за упаковку Ириной рыбы. Он поднёс карту к терминалу с таким выражением, будто ставил подпись под документом, который читать уже бессмысленно.
На улице оказалось сыро, зябко и неприятно. Ирина вышла, держа пакет в руке, но Владимир тут же молча перехватил его. Нёс осторожно, двумя пальцами за ручки, отставив подальше от пальто, словно внутри лежало что-то подозрительное.
— Ну, будем на связи, — произнёс он возле перекрёстка.
— Созвонимся, — спокойно ответила Ирина.
По пути домой Андрей почти не разговаривал. Только у подъезда остановился и сказал:
— Знаешь, ты правильно сделала, что забрала еду. И он в чём-то прав: заказывать надо столько, сколько можешь съесть. Вы оба по-своему правы. А я сейчас хочу чаю.
Дома я поставила контейнер в холодильник, на среднюю полку, рядом с кастрюлей борща. Крышка всё ещё была мутной от пара, и я вытерла её кухонным полотенцем, чтобы утром сразу понять, что там внутри.
Андрей открыл дверцу, осмотрел полки и с серьёзным видом доложил:
— Утка на месте.
На следующий день за обедом мы её всё-таки доели. Мясо стало чуть суше, пюре сбилось в плотный комок, но из тех двухсот сорока гривен не пропало ни копейки.
В субботу вечером Владимир прислал сообщение: «Ну как утка?»
Я написала: «Доели».
Он ответил: «Ну вот».
И всё. Слово «жадность» он обратно так и не забрал.
Контейнер я вымыла, высушила и убрала в шкаф. Двенадцать гривен — пусть лежит, пригодится.
Так кто прав: я, которой жалко выбрасывать еду на двести сорок гривен, или Владимир, который считает, что надо брать по аппетиту и не устраивать такое при людях?