Они таскали по комнате кресла и диван, будто это была не её квартира, а выставочный зал. Людмила Сергеевна, заметив Марию на пороге, даже не смутилась.
— Машенька, ты только не злись. Я ведь пожила, понимаю, как лучше. У вас диван совсем неправильно стоял, энергии мешал. А вот так — другое дело.
Мария тогда ничего не сказала. Стиснула зубы и проглотила обиду.
Потом был прошлый год. Её день рождения. Людмила Сергеевна явилась не одна, а с какой-то дальней родственницей, о существовании которой Мария прежде даже не слышала. Та весь вечер громко интересовалась, когда же «молодые наконец порадуют семью малышом», а между делом наставляла не тянуть, потому что «время идёт, часики-то тикают». И именно тогда свекровь впервые назвала Мариину квартиру «нашим семейным гнёздышком».
Нашим.
От этого воспоминания Марию передёрнуло.
Телефон снова ожил в её руке короткой вибрацией. На этот раз пришло уведомление из мессенджера. Мария открыла приложение и увидела групповой чат, куда её добавили ещё вчера. Тогда она не придала этому значения. Название было простым и наглым: «Юбилей Л.С.».
Теперь переписка там бурлила, как кастрюля на сильном огне. Сообщения сыпались одно за другим.
«Людочка, коньяк какой брать? Пятизвёздочный подойдёт?»
«А у них во дворе с парковкой как? Кирилл на новой машине будет, не хочет бросать где попало».
«Девочки, я такую закуску приготовила — язык проглотите! Правда, как мы все у Маши с Артёмом разместимся, вопрос отдельный, но ничего, потеснимся. В тесноте, да не в обиде!»
«Машенька, купи какое-нибудь вино. Не всё же нам, людям в возрасте, крепкое пить».
Они спокойно обсуждали всё подряд: кто во сколько подъедет, что будет на столе, кому за кем заехать, где лучше оставить машины. И среди десятков реплик не нашлось ни одной, в которой кто-нибудь спросил бы: удобно ли хозяйке? Знает ли она вообще? Согласилась ли?
Мария положила телефон экраном вниз, поднялась с места и подошла к окну.
Во дворе дворник уже справился с опавшей листвой и теперь сидел на лавочке, затягиваясь сигаретой. За стеклом всё было будничным, ровным, почти безмятежным. Мир жил своей жизнью и не собирался вмешиваться. А внутри Марии поднималось то, что она долгие годы загоняла поглубже: раздражение, усталость, унижение, злость. Плотина, которую она так старательно удерживала, наконец дала трещину.
Она резко развернулась и пошла в спальню.
С верхней полки шкафа Мария достала дорожную сумку. Действовала она неторопливо, даже аккуратно. Внутрь легла папка с документами на квартиру, ноутбук, зарядки, несколько важных мелочей и бабушкина кружевная салфетка, лежавшая на комоде. Уезжать она никуда не собиралась. Просто убирала то, что имело для неё настоящую ценность. На случай, если в её дом действительно ввалится толпа людей, считающих себя вправе распоряжаться чужим пространством.
Затем Мария вышла в прихожую. Четыре пары гостевых тапочек, когда-то купленных специально для визитёров, аккуратно отправились на самую дальнюю полку шкафа-купе. Кухонный комбайн, который Людмила Сергеевна так восторженно нахваливала в прошлый Новый год, был отключён, убран и спрятан в дальний угол нижнего шкафчика. Праздничные салфетки с вышивкой — подарок свекрови — полетели в мусорное ведро.
Мария не просто перекладывала предметы с места на место. Она разбирала по кирпичику тот образ, который ей навязали: удобная невестка, молчаливая хозяйка, бесплатная официантка для чужих праздников. Каждое движение было выверенным и спокойным. Руки у неё не дрожали.
Когда всё было закончено, она остановилась посреди квартиры и медленно огляделась. Пространство снова стало её. Только её. И в этот момент Мария окончательно поняла, что будет делать.
Время приближалось к двум часам. Мария сидела в кресле, повернутом спинкой к входной двери. На коленях лежал томик Булгакова, который она уже месяц пыталась дочитать и всё никак не могла. Она переворачивала страницы, но строчки расплывались перед глазами. Читать не получалось. Она прислушивалась к тишине.
Первым снаружи донёсся звук подъехавшей машины. Потом хлопнули дверцы. Через минуту в подъезде раздались голоса — оживлённые, громкие, с той особой радостной суетой, которая бывает у людей, заранее уверенных, что их ждут. На лестнице застучали шаги. Кто-то рассмеялся. Женский голос, похоже принадлежавший сестре Людмилы Сергеевны, громко пожаловался, что лифта не дождёшься.
И следом по квартире разлилась резкая, требовательная трель звонка.
Мария не двинулась с места. Только перевернула страницу.
Звонок прозвучал снова — длиннее, настойчивее, почти раздражённо. Потом к нему прибавился стук. Сначала костяшками пальцев, затем, кажется, уже всей ладонью.
— Машенька! Открывай! Мы пришли! — голос Людмилы Сергеевны за дверью ещё пытался звучать весело, но в нём уже проступало недоумение.
Квартира ответила молчанием.
Оставленный на кухне телефон завибрировал. Мария не сомневалась: это Артём. Она даже не повернула головы.
— Маш! — теперь сквозь дверь донёсся голос мужа, приглушённый, но узнаваемый. — Ты чего там? Открой! Мы с сумками стоим, у мамы пирог остывает. Ты в ванной, что ли?
За дверью началась возня. Голоса стали тише, но напряжённее. Было слышно, как Людмила Сергеевна быстро и взволнованно что-то объясняет, как Кирилл из бухгалтерии предполагает, что, может, «случилось что-нибудь», а Сомовы осторожно предлагают пока спуститься к машине и подождать там.
Мария медленно поднялась. Закрыла книгу и положила её на кресло. Потом босиком, почти бесшумно, подошла к входной двери и остановилась в полуметре от неё.
С той стороны Артём будто почувствовал её присутствие. Его голос прозвучал снова, но теперь уже с явным раздражением:
— Мария, ну хватит! Открывай! Здесь люди стоят, неудобно. Мам, да перестань, она сейчас откроет. Может, наушники надела.