На снимке у неё было мертвенно-бледное лицо, веки сомкнуты, рядом тянулась трубка капельницы. Под фотографией стояла подпись: «Вот до чего родная дочь довела мать. Сердце прихватило». Мария долго не могла отвести взгляд от экрана. Но почти сразу заметила деталь, на которую остальные, похоже, не обратили внимания: настенные часы в палате показывали время, когда мать, по её расписанию, должна была находиться на работе, а никак не в больнице. И сама сцена казалась слишком выверенной — одеяло лежало почти идеально, стойка с капельницей стояла ровно, будто её специально поставили в кадр.
Мария ничего не написала в ответ.
С каждым днём давление становилось всё сильнее. Она ощущала себя не человеком, а домом в осаде. Без крайней нужды перестала выходить на улицу, продукты заказывала курьером, за работу садилась по ночам, когда город стихал. Ей всё время чудилось, что стены стали тонкими, что за дверью вот-вот раздастся новый звонок. Она держалась, но внутри снова проснулся тот самый голос — чужой и одновременно знакомый, материнский. Он нашёптывал: «Может, легче откупиться? Перевести им деньги — и пусть подавятся. Зато отстанут». Каждую ночь Мария спорила с этим голосом и каждый раз заставляла себя не уступать.
Перелом случился в субботу. Мария вернулась из магазина, вошла в квартиру и застыла, не сделав и шага дальше прихожей. Сначала она только почувствовала: что-то не так. Потом взгляд зацепился за пустое место на полке. Там всегда стояла старинная кукла. Теперь полка была пуста, а сама кукла валялась у плинтуса, расколотая на части. Фарфоровая головка отлетела, платьице было залито тёмным пятном, похожим на кофе.
Мария медленно опустилась на колени. Пальцы тряслись, пока она подбирала осколки. Значит, кто-то проник в её квартиру. Кто-то вошёл сюда, пока её не было, и разбил единственную вещь, которая ещё связывала её с детством. Она помнила, что у матери когда-то оставались ключи от её первой съёмной квартиры — Мария сама отдала их на случай беды. Но откуда могли взяться ключи от этой? Замок ведь меняли. Или она ошибалась? Или мать всё-таки нашла способ? Мысли распадались, не складываясь в цепочку. Мария просто собирала куски фарфора и изо всех сил не позволяла себе заплакать.
Под треснувшей фарфоровой пластиной внутри куклы белел край бумаги. Мария осторожно вытащила маленький листок, сложенный вчетверо, пожелтевший от времени. Развернула — и увидела неровные детские буквы с ошибками: «Я хочу пастроить дом, в каторый смагу вхадить и выхадить кагда хачу». Она прочитала записку один раз, второй, третий. Потом бережно положила её рядом, взяла телефон и набрала номер матери.
— Завтра приходите в кафе «Монблан» на Садовой. К шести вечера. Я скажу своё решение, — произнесла Мария без приветствия и сразу отключила звонок, не дав матери вставить ни слова.
В воскресенье ровно в шесть она вошла в кафе. Это место она выбрала намеренно: светлый зал, много людей, камеры наблюдения на потолке. Мария села за столик почти в центре и стала ждать. Мать с Дмитрием появились через пятнадцать минут после назначенного времени, причём не одни. С ними пришли тётя Оксана и Кристина — очевидно, в роли морального подкрепления. Все четверо устроились напротив. Мать выглядела так, будто уже праздновала победу, Дмитрий заметно нервничал, а Оксана с Кристиной смотрели на Марию с едва прикрытым укором.
— Ну что, — заговорила мать, откидываясь на спинку стула, — мы пришли. Надеюсь, ты наконец взялась за ум. Сколько сможешь дать? Мы посчитали: на первый взнос нужно хотя бы около четырёхсот тысяч гривен. Остальное оформим ипотекой. Если возьмёшь выплаты на себя, мы, конечно, будем признательны. Всё-таки семья.
Мария молча открыла папку, достала несколько распечатанных листов и положила их на стол. Мать взяла верхний, быстро пробежала глазами текст. Её лицо сразу вытянулось.
— Это ещё что такое? — спросила она.
— Расчёт, — спокойно ответила Мария. — За выселение и всё, что к нему прилагалось. Здесь три позиции. Первая — деньги, которые я перечисляла вам с момента первой стипендии и до дня, когда меня выставили из дома. Сумма пересчитана с учётом инфляции. Вторая — стоимость бабушкиного пианино. Вы продали его, когда мне было пятнадцать, хотя бабушка оставила инструмент мне. Я указала нынешнюю рыночную цену. Третья — компенсация морального вреда за три года изгнания и за травлю, которую вы устроили мне на этой неделе. Общая сумма указана внизу.
Дмитрий резко выдернул лист из материнских рук и впился глазами в цифры. Через секунду он побледнел от злости.
— Это что за чушь? — выдавил он. — Ты вообще умеешь считать?
— Умею, — ответила Мария. — Получилось почти столько же, сколько стоит квартира, которую вы собираетесь купить. Я рассчитала честно. Вы ведь требовали справедливости — вот она. Своё место в этой семье я уже оплатила. Новых обязательств перед вами у меня нет.
Мать молчала. Она смотрела то на бумаги, то на Марию, и выражение её лица менялось прямо на глазах: сначала недоумение, потом ярость, а затем почти неприкрытая ненависть.
Наконец она подняла голову, сжала губы и начала говорить.