— Мы с Артёмом уже всё просчитали до последней гривны, мам, — Юлия даже не соизволила оторваться от экрана своего нового телефона, неторопливо размазывая вишнёвое варенье по сухому печенью прямо из стеклянной розетки. — Твоей пенсии и той зарплаты, что ты получаешь за полставки в лаборатории, как раз хватит, чтобы каждый месяц закрывать наш платёж.
Марина застыла посреди кухни с эмалированным чайником в руке. Горячий пар ударил ей в лицо белёсым облаком, и она невольно моргнула, прогоняя слёзы, выступившие скорее от потрясения, чем от жара. Вода уже почти переливалась через край кружки и вот-вот должна была хлынуть на клетчатую клеёнку, но пальцы будто онемели и перестали слушаться.
— Какой платёж? — наконец выговорила Марина.
Она осторожно поставила тяжёлый чайник на чугунную подставку и села на табурет напротив дочери. Ноги после шестичасовой смены у вытяжки, где снова приходилось возиться с реактивами, ныли привычной, тянущей болью, особенно в коленях.
Юлия отложила ложечку, смахнула с узких джинсов крошки и только тогда подняла на мать взгляд. В этом взгляде не было ни неловкости, ни сомнения. Лишь сухая деловитость и уверенность человека, который явился не просить, а забрать то, что считает своим.
— За нашу новую трёхкомнатную квартиру в жилом комплексе возле парка, — пояснила она таким тоном, будто речь шла о чём-то давно решённом и очевидном. Откусив печенье, Юлия продолжила: — Мы же не собираемся всю жизнь тесниться в этой душной однушке на окраине. Там даже нормальную детскую сделать невозможно. Нам пора расширяться. Завтра едем в банк подписывать основной договор, одобрение уже получили.
Марина глубоко вдохнула, пытаясь осмыслить услышанное. Она слишком хорошо помнила ту самую однокомнатную квартиру, которую три года назад оставила Юлии, а сама перебралась в старенькую родительскую хрущёвку без лифта. В той квартире были свежие обои, новые пластиковые окна, заменённая сантехника. За всё это Марина расплачивалась почти два года, отказывая себе то в зимних сапогах, то в мясе, то в лекарствах подороже.
— Юлия, у вас ведь ещё восемь лет ипотеку за ту квартиру платить, — тихо напомнила она, машинально разглаживая край выцветшей салфетки. — Ты сама говорила, что Артёму в отделе продаж урезали зарплату, потому что сделок стало меньше. И ты постоянно жалуешься, что денег не хватает даже на бензин.
— Поэтому нам и нужна твоя поддержка! — Юлия резко вскинула руки и едва не задела чашку с остывающим чаем. — Старую квартиру мы будем сдавать жильцам. Но аренды всё равно не хватит на новый взнос. Разница выходит почти восемнадцать тысяч гривен в месяц. Банку нужно видеть стабильный доход, вот мы и рассчитываем на твои выплаты.
— На какие ещё мои выплаты? — голос Марины дрогнул, но не от обиды, а от внезапного ледяного провала внутри. — Я тридцать пять лет проработала на вредном производстве. Дышала хлором, кислотами, сутками стояла в лаборатории контроля качества воды. Только в прошлом месяце оформила пенсию и перешла на полставки лаборанта, чтобы наконец немного передохнуть, спину подлечить в районной грязелечебнице, выспаться по-человечески. Пенсия у меня семь тысяч шестьсот гривен. За полставки платят восемь тысяч. Как я должна отдавать вам восемнадцать?
Юлия скривилась так, словно мать произнесла что-то неприличное, мелочное и совершенно неуместное, мешающее важным планам молодой семьи.
— Вот на пенсии и выспишься, а сейчас помогай нам с ипотекой! — выпалила она с таким упрёком, будто Марина уже совершила предательство. — Ты всё равно почти всё время дома сидишь: то сериалы смотришь, то на лавочке с соседками вяжешь. А мы молодые, нам сейчас жить надо, пока есть силы, возможности и нормальный статус. Артём говорит, что в их кругу стыдно ютиться в панельке на окраине, перед партнёрами неудобно. Ты же мать. Кто нам ещё поможет, если не ты? Неужели для родной дочери тебе жалко взять пару дополнительных смен?
Марина молча смотрела на свою единственную дочь и не могла отвести от неё взгляда.