— Андрей, ты вообще слышишь, что я пытаюсь до тебя донести? — Наталья резко опустила ладонь на кухонный стол.
От удара чашка дернулась, кофе выплеснулся через край и расползся по скатерти тёмным неровным пятном.
— Слышу, — коротко ответил он.
Андрей даже не шевельнулся. Не вздрогнул, не повернулся, не оторвал взгляда от ноутбука. Холодный синеватый свет экрана падал ему на лицо, делая черты незнакомыми, почти каменными.
Всего три месяца назад всё было иначе. Тогда он приносил ей чай в больничную палату, когда между схватками Наталья изнемогала от жажды. Разминал ей отёкшие ноги, потому что она часами не могла заснуть. Аккуратно резал фрукты тонкими дольками — самые спелые, самые сладкие. В родзале он плакал, стискивая её пальцы так сильно, что ей становилось больно.
Они ведь так долго ждали этого малыша. Три попытки ЭКО, бесконечные анализы, месяцы надежды, слёз и тревожного ожидания. И когда всё наконец получилось, им казалось, что большего счастья просто не бывает. Что дальше жизнь обязательно станет светлее, мягче, правильнее.
Но теперь Андрей лишь стучал по клавишам. Быстро, сухо, с какой-то злой сосредоточенностью, будто весь мир свёлся к строкам на экране.
— Андрей, побудь с Кириллом хотя бы двадцать минут, — голос Натальи дрогнул. — Я просто хочу принять душ. Он орёт без остановки. Я уже не помню, когда спала больше трёх часов подряд. Я всё время одна с ним. Я больше не вывожу, понимаешь?
— Ты сейчас серьёзно? — наконец спросил он.
— А что не так? Я ведь не требую, чтобы ты вставал к нему в шесть утра. Прошу только одного — не делать вид, будто ничего не происходит. Когда он плачет. Когда я говорю тебе, что не справляюсь.
Андрей медленно закрыл ноутбук.
— Мы ошиблись, — произнёс он негромко, почти ровно. Без крика, без вспышки — как сухой приговор. — В нашем возрасте ребёнок для сорокалетних людей — это ловушка. Клетка. Я хочу выбраться отсюда, из этого сумасшедшего дома. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.
Он поднялся из-за стола, прошёл в спальню и с силой захлопнул дверь. Стёкла в окнах тонко задребезжали, а Наталья осталась на кухне в тишине, которая оказалась страшнее детского плача.