Каждую пару обуви я отдельно обернула, чтобы ничего не испачкалось и не поцарапалось. Потом зашла в ванную и собрала всё, что принадлежало ему: станок, пену для бритья, шампунь, расчёску. Лекарства от давления положила особенно внимательно — он принимал их ежедневно, забывать такое нельзя. Зарядное устройство для телефона торчало в розетке возле тумбочки. Я вытащила его и тоже убрала к остальным вещам.
Я ничего не рвала, не выбрасывала и не портила. Всё, что было его, осталось целым, чистым и аккуратно уложенным.
В итоге вышло три дорожные сумки и два пакета. Я перенесла всё в коридор и поставила прямо возле входной двери.
После этого вернулась на кухню. Включила чайник. Заварила себе чай с мелиссой — тот самый, который купила ещё в мае, когда всё только начиналось. С тех пор я пила его почти каждый вечер.
Я сидела за столом и слушала тишину. За окном стояла зима: пасмурная, серая, тяжёлая. В комнате всё ещё была ёлка. Синяя гирлянда мягко светилась на ветках, и мне почему-то не хотелось её снимать.
На душе было ровно.
Не празднично. Не весело. Просто спокойно. Так бывает, когда очень долго тащишь на себе неподъёмную ношу, а потом наконец опускаешь её на землю. Руки становятся свободными. Плечи сами расслабляются. И тело будто заново вспоминает, как это — ничего не держать.
Андрей позвонил ровно в шесть вечера.
— Наталья, открой. Ключ почему-то не работает.
— Я знаю, — ответила я.
На том конце повисло молчание.
— Что это значит?
— Ничего необычного. Просто женщина, оказывается, тоже не обязана отчитываться, куда она складывает вещи мужа.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, Андрей. Твои вещи стоят у двери. Три сумки и два пакета. Всё собрано нормально. Ничего не пропало.
— Наталья!
— До свидания.
Я отключила вызов.
Через несколько секунд он набрал снова. Я не ответила. Потом ещё раз. И ещё. Пять звонков подряд — я не взяла ни одного.
Потом пришло сообщение: «Открой. Давай поговорим как люди».
Я написала в ответ: «Для разговоров было восемь месяцев. И ещё двадцать девять лет до них».
Больше я ничего не отправляла. И вскоре даже перестала смотреть на экран.
Около половины десятого в дверь позвонили.
Я подошла к глазку. На площадке стояли Андрей и Галина Павловна. Свекровь была в зимней шубе, вытянутая, строгая, с плотно сжатыми губами — именно такая, какой становилась всегда, когда что-то происходило не по её воле.
Я открыла дверь только на цепочку. Щель получилась совсем узкая, сантиметров десять.
— Добрый вечер, Галина Павловна.
— Наталья! — начала она сразу, даже толком не поздоровавшись. — Что ты себе позволяешь? Открывай немедленно!
— Добрый вечер, — спокойно повторила я.
— Где его вещи?
— Прямо у вас под ногами. Три сумки и два пакета.
Галина Павловна опустила взгляд вниз, увидела багаж и снова посмотрела на меня.
— Ты мужа из дома выставляешь? Это как вообще называется?
— Галина Павловна, — сказала я ровным голосом. — Ваш сын восемь месяцев уходил из дома и ничего мне не объяснял. Новый год встретил не со мной. Возвращался в три часа ночи. На мои вопросы отвечал, что мужчина не обязан отчитываться. Я больше не спорю. Пусть идёт, куда считает нужным. Только не сюда.
— Двадцать девять лет брака! Да ты без него никто!
Я посмотрела сначала на неё, потом на Андрея. Он стоял чуть позади, сбоку, молчал и почему-то смотрел не на меня, а куда-то в сторону.
— Галина Павловна, — произнесла я тихо. — Без него я человек, у которого дома наконец-то стало спокойно.
— Какая наглость! — выпалила она.
— Спокойной ночи.
Я закрыла дверь.
Некоторое время я стояла в прихожей и не двигалась. Через стену доносился приглушённый голос Галины Павловны. Она говорила Андрею: «Позвони Роману», «это ненормально», «кем она себя возомнила». Потом я услышала, как он поднимает сумки. На лестнице зашуршали шаги. Голоса отдалялись, становились всё тише. А потом исчезли совсем.
Я снова пошла на кухню. Чайник уже остыл, пришлось включить его заново. В комнате было темно, только синяя гирлянда на ёлке мерцала мягкими огоньками. Тихо, почти незаметно.
Телефон мигнул новым сообщением. Писала Ирина: «Ну? Что у тебя там?»
Я несколько секунд смотрела на экран, потом набрала: «Всё. Он ушёл».
Ответ пришёл почти сразу — сердечко. Следом второе сообщение: «Как ты, Наташа?»
За окном начинал падать снег. Медленно. Неслышно. Спокойно.
«Нормально», — написала я.
И это действительно было правдой.
Прошло три месяца.
Андрей теперь живёт у Галины Павловны. Она рассказывает всем, кто готов слушать, — и в своём подъезде, и уже в нашем, потому что до меня всё равно доносится через соседей, — что я «выставила его, как бездомного пса» и что «в их семье такого никогда не было».
Дети всё знают. Роман, наш сын, однажды позвонил и тихо сказал:
— Мам, может, сначала надо было всё-таки поговорить?
Юлия, дочь, написала мне коротко: «Мама, я на твоей стороне».
Теперь они между собой почти не общаются. И это больно. Вот этого я не просчитала.
Заявление на развод уже подано. Адвокат сказал, что быстрее чем за три месяца дело всё равно не закончится.
Однажды Андрей прислал сообщение: «Ты разрушила семью».
Я не ответила. Только подумала, что семья рушится не в тот день, когда меняют замок в двери. Она трескается гораздо раньше — в тот момент, когда близкий человек смотрит на тебя и говорит: «Я не обязан тебе ничего объяснять». Вот тогда всё и ломается.
Но писать ему это я не стала. Зачем теперь что-то доказывать? Я даже не открыла переписку повторно.
Сплю я теперь спокойно. Просыпаюсь тогда, когда хочу. Готовлю только для себя. Ёлочную гирлянду сняла лишь в середине января — она мне нравилась, и пусть бы горела сколько угодно. Никто больше не ворчал, не делал замечаний и не спрашивал, почему до сих пор не убрано.
Ирина говорит, что я поступила правильно. Роман считает, что надо было ещё раз поговорить. Галина Павловна называет меня стервой. У каждого своя правда.
А я, если честно, до сих пор не знаю.
Ведь восемь месяцев — это не один день и даже не одна неделя.
Все эти восемь месяцев я пыталась говорить. Спрашивала. Ждала. Терпела. А в ответ слышала одно и то же: «Мужчина не обязан».
Может, в самом конце, перед тем как вызывать мастера, мне и правда стоило сесть напротив него и сказать прямо: «Андрей, если ты сейчас не объяснишься, это будет конец. Последний разговор».
Может быть, он бы тогда всё рассказал.
А может, снова произнёс бы своё привычное «не обязан» — и результат был бы тем же самым, только с ещё одним пустым разговором перед финалом.
Но я не стала этого делать.
Я просто поменяла замок.
Так я была права? Или всё-таки перегнула, девочки?
Скажите честно, как вы это видите. Я жду.