— Ну что, дорогая, вот мы и на месте! — торжественно объявила свекровь, шагнув к порогу так, будто собиралась не войти, а взять крепость приступом. В голосе у нее звякала дешевая, плохо прикрытая фальшь. — Небось уже все глаза проглядела!
Мария даже не шелохнулась. Она стояла в дверях неподвижно, словно в этот проем вросла. Ее молчание было не растерянностью — оно было предупреждением.
— Мария… ну чего ты застыла? — промямлил Дмитрий, пытаясь придать себе вид мужчины, которому просто неловко после долгой дороги. Вышло унизительно. — Впусти. На улице холодно.
— Зачем ты явился, Дмитрий? — спросила она таким спокойным тоном, каким диспетчер уточняет данные у человека, опоздавшего на регистрацию.
Он кашлянул, отвел глаза.
— Да перестань, — махнул рукой Дмитрий. — Хватит уже дуться. Все, закрыли тему. Я вернулся. Обиды оставим в прошлом. Я тебя прощаю.
Это «прощаю» повисло между ними тяжелой, нелепой кляксой.
Мария медленно наклонила голову. Ее взгляд, сухой и безжалостно внимательный, скользнул по его измятому воротнику, задержался на чемоданах, поднялся к сияющему лицу Светланы Геннадиевны и снова вернулся к Дмитрию. В глазах Марии вспыхнуло что-то острое — не злость, нет. Холодное, почти стерильное презрение.
— И это… весь номер? — тихо произнесла она.
Они явно рассчитывали на слезы, крики, заламывание рук. На привычную женскую бурю, после которой можно будет протиснуться внутрь и занять прежние места. Но перед ними была тишина. И всего один вопрос.
— Что значит «весь номер»?! Ты как разговариваешь? — встряла свекровь, сорвавшись на шипящий, визгливый полушепот. — Мужа надо встречать, а не допрос ему устраивать! Семья обязана быть вместе!
— Семья? — Мария чуть улыбнулась. Улыбка вышла тонкой, режущей, как край ножа. — Ваша семья — это вы с ним. И ваша старая квартира, где даже воздух пропитан чужими обидами. А здесь нахожусь я. И мое имущество. Которое, если вы внезапно забыли, давно отделено юридически. Или отметка о разводе в моем паспорте для тебя просто неудачная печать?
— Ой, не начинай эту бумажную чепуху! — взвилась Светлана Геннадиевна, наливаясь краснотой. — Документы — для тех, у кого сердца нет! Главное — чувства! А мы пришли именно с чувствами!
Дмитрий, видимо, понял, что прежний заход провалился, и мгновенно сменил выражение лица. Теперь он изображал рассудительного, взрослого человека. Сдвинул брови, выпрямил плечи.
— Мария, давай без сцен. Поговорим нормально. Честно. — Он коротко кивнул в сторону машины. — Я, может, тогда вспылил. Не сразу оценил… твое положение. Если бы я понимал, что на заводе у тебя такие перспективы, что ты там не просто рядовой сотрудник, а человек с влиянием, с возможностями… Мы бы, наверное, не довели все до такого. Все можно было бы уладить спокойно, по-человечески.
В подъезде будто стало тише. Мария перестала улыбаться. Лицо ее застыло, словно из живого стало высеченным из камня. Она смотрела на него и больше не видела бывшего мужа. Перед ней стоял посторонний, мелкий, голодный человек, который вдруг уловил запах выгоды и решил вернуться к кормушке.
И именно в эту секунду внутри нее поднялась не ярость. Поднялась ясность. Прозрачная, холодная, беспощадная.
— Вот оно что… — протянула Мария, и в ее голосе зазвенел металл, тот самый, из которого делают тяжелые цеховые конструкции. — Пока твоя мама рассказывала, что я «замазанная заводская баба с жалкими копейками», а ты стоял рядом и только мычал, я была ошибкой. Браком. Неликвидом. А как только вы вынюхали, что эти «копейки» внезапно превратились в должность, связи и активы, я снова стала подходящим вариантом? Уже вписалась в твои «перспективы»? Твое великодушное «прощаю» теперь зависит от размера моей зарплаты и доступа к моим возможностям? Ты серьезно, Дмитрий?
Он то побледнел, то покрылся пятнами.
— Ты… ты все выворачиваешь наизнанку!
— Нет, Дмитрий, — ее голос ударил резко, мощно, так говорят люди, привыкшие перекрывать гул цеха и заставлять слушать себя с первого слова. — Я ничего не выворачиваю. Я наконец называю вещи своими именами.