— Да, хочу.
— Тогда давай.
Я повернула ноутбук так, чтобы экран оказался прямо перед ней.
Открыта была не та таблица, где я считала окупаемость второго склада. Совсем другая. Та, которую я до последнего не хотела показывать за этим столом.
— Это оборот нашей базы за последние семь лет, — произнесла я спокойно. — Обрати внимание на колонку «источник договора». Видишь пометки? «МИ» — это я, Марина Игоревна. «АП» — Андрей Петрович. «М» — Максим.
Алина молчала, не отрывая взгляда от экрана.
— Шестьдесят четыре процента всей выручки пришло по моим контрактам, — продолжила я. — Это мои заказчики, мои встречи, мои переговоры. Двадцать три действующих договора. Я их нашла, я согласовала условия, я подписала и до сих пор веду.
Я прокрутила файл ниже.
— А теперь другое. Расходы по корпоративной карте, которая была оформлена на Андрея. Период — последние четырнадцать месяцев.
Лицо Алины заметно посерело.
— Косметика — три тысячи шестьсот гривен. Ювелирный магазин в Киеве — шестнадцать тысяч четыреста. Интернет-магазин одежды — сорок шесть тысяч восемьсот. Маникюрный салон — примерно по две тысячи четыреста гривен каждый месяц. Общая сумма за четырнадцать месяцев — триста восемьдесят шесть тысяч восемьсот гривен. С общего счёта. Не на бизнес. На личные покупки.
Андрей резко поднялся со стула:
— Тебя это вообще не касается!
— Касается, Андрей, — ответила я, даже не повысив голоса. — Это не твой личный кошелёк. Это общий счёт компании, деньги, которые зарабатывают трое. А пользуется ими почему-то одна.
Дмитрий Сергеевич неторопливо снял очки. Провёл по стёклам краем рубашки, хотя они и так были чистые, и снова надел.
— Подожди, — сказал он глухо. — Какие триста восемьдесят тысяч?
Я молча развернула ноутбук к нему.
Он долго смотрел в таблицу. Не просто пробежал глазами — вчитывался в каждую строку, водил пальцем по датам и суммам.
Алина обеими руками вцепилась в подлокотник.
— Андрей сам мне разрешил!
— Андрей вправе распоряжаться своей частью прибыли, — сказала я. — Но не деньгами со счёта, из которого оплачиваются поставки, зарплаты, аренда и развитие.
Наталья прижала ладонь к груди.
— Господи… да что же это такое творится.
Я уже не могла остановиться. Или, может быть, впервые за долгое время не захотела останавливаться.
— Алина, ты пришла сюда и при всех сказала, что я просто пристроилась к чужому делу. Вот факты. Шестьдесят четыре процента выручки — мой результат. Пятьдесят четыре часа в неделю я провожу на базе. За пять лет ты не отработала там ни одного дня. Зато с нашего счёта ушло почти четыреста тысяч гривен на твои личные расходы.
Я закрыла крышку ноутбука.
— Поэтому скажу прямо. Если вы действительно считаете, что я здесь лишняя, я уйду. Хоть завтра. Но мои клиенты уйдут вместе со мной. Все двадцать три. Потому что договорённости держатся на мне. И отношения с ними — тоже мои.
В комнате стало так тихо, что из кухни донёсся звук капающей воды из крана.
Андрей медленно сел обратно. Алина уставилась в стол.
Дмитрий Сергеевич снова снял очки. На этот раз не стал их протирать. Просто сжал в руке.
— Марина, — произнёс он после паузы, — ты никуда не уходишь. А Алину я попрошу больше на наши рабочие обсуждения не приходить.
Алина вскинулась:
— Я жена Андрея! Я имею право!
— У тебя есть право не мешать людям работать, — жёстко сказал Дмитрий Сергеевич. — Этого вполне достаточно.
Она поднялась так резко, что стул неприятно заскрипел по полу. Посмотрела на Андрея, но он отвёл глаза. Тогда она развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Я осталась сидеть за столом. Ладони лежали на закрытом ноутбуке и были влажными.
Максим под столом тихо накрыл мою руку своей. Ничего не сказал. И это было лучше любых слов.
Наталья встала и ушла на кухню. Оттуда послышалось, как она открывает и закрывает шкафчики. Без смысла, без дела — просто чтобы чем-то занять руки.
А я сидела и понимала: облегчения нет. Совсем. Я сделала то, что должна была сделать. Но внутри стало пусто, будто вместе с этими цифрами из меня вырвали что-то ещё. Что-то важное, что уже не вернёшь.
Минуло шесть недель.
Алина больше не приезжала ни на базу, ни на семейные встречи. Андрей появлялся на работе, но общался со мной исключительно по делу: коротко, сухо, словно каждое слово давалось ему через силу. Корпоративную карту он вернул на следующий день после того разговора. Просто вошёл в мой кабинет, положил её на стол и ушёл, не сказав ни слова.
Дмитрий Сергеевич звонит мне каждую пятницу. Спрашивает, как идут дела, что со вторым складом, успеваем ли по срокам. Тот вечер он ни разу не вспомнил.
Зато Наталья вспомнила. Через неделю после семейного совета она позвонила мне сама.
— Марина, ты, конечно, была права, — сказала она усталым голосом. — Но зачем же при всех? Зачем при отце? Он потом три ночи нормально не спал. Семья треснула пополам. Из-за таблиц. Разве нельзя было поговорить с ней отдельно?
Я не нашла, что ответить.
Может, можно было. Может, даже нужно было.
Только Алина ведь тоже не выбирала разговор наедине. Она обвинила меня при всех: при свёкре, при свекрови, при Максиме. И я, по сути, ответила ей тем же. При всех.
Потом Андрей через адвоката прислал письмо: он хочет оценить свою долю и выйти из бизнеса. Максим говорит, что они с Дмитрием Сергеевичем ещё смогут договориться. Я не вмешиваюсь. Это их семья. Их решение. Их боль.
Двадцать три контракта по-прежнему работают со мной. Клиенты остались. Второй склад мы планируем открыть в сентябре. Иногда мне даже кажется, что без Алины за столом стало легче дышать. Но почти сразу я вспоминаю, какой ценой досталась эта тишина.
Про Алину говорят, что она теперь рассказывает подругам, будто я «настроила свёкра против Андрея своими таблицами». Возможно, со стороны это и выглядит именно так. Может быть, в тот вечер я действительно разрушила слишком многое — одним открытым файлом, несколькими столбцами и сухими цифрами.
Но я помню и другое.
Помню, как пять лет слушала, что я «просто примазалась». Помню контракт на сто пятьдесят две тысячи гривен, который сорвался из-за одной её фразы. Помню, как сидела одна в машине после дня рождения свекрови и думала, что все мои усилия никому не нужны. Помню, как видела чужие списания с общего счёта и молчала, потому что «семья важнее».
Бизнес выстоял. Семья раскололась.
И я до сих пор не знаю, кто сломал её на самом деле: я со своим ноутбуком — или она со своим языком.