Каждое утро в этом тихом сельском переулке начиналось одинаково. Ровно в семь за калиткой Анатолия Сергеевича сухо щёлкала деревянная задвижка, и по траве, уже тронутой первым инеем, слышались его тяжёлые неторопливые шаги. Он подходил к невысокому штакетнику, который разделял его двор и подворье Галины Павловны, опирался широкими ладонями о посеревшие доски и тихонько покашливал в кулак.
Спустя минуту на крыльце соседнего дома появлялась Галина. Как всегда, на ней был тёмно-зелёный вязаный кардиган поверх светлой бежевой кофты. Она легко спускалась по ступенькам, будто и не было за плечами прожитых лет, и несла то миску тёплых оладий, накрытую льняной салфеткой, то банку свежего молока. Анатолий в ответ ставил на забор ведёрко отборной антоновки из своего сада или оставлял на широком столбе связку сухих берёзовых щепок для растопки. Они не бросались друг другу на шею, не суетились и не говорили лишнего. Постояли рядом минут пять, обменялись несколькими словами о погоде, о поздней моркови, которую уже пора бы выкапывать, о шуме реки за обрывом, посмотрели друг на друга долгим, всё понимающим взглядом — и расходились каждый к своим делам.
Для всего села этот забор давно стал главным недоразумением. Анатолию исполнилось шестьдесят три, Галине — ровно шестьдесят. Казалось бы, самое время соединить дворы, разобрать этот упрямый штакетник и спокойно доживать годы под одной крышей, в тепле и заботе. Сельчане уже полтора года ждали их свадьбы. На лавках возле магазина женщины говорили об этом без всякого стеснения: мол, чего Анатолий тянет? Мужик он крепкий, непьющий, работящий, руки золотые — трактор до последнего винтика разберёт и обратно соберёт. Галина тоже хозяйка редкая: в доме чистота, пироги мягкие, как пух. Семь лет минуло с тех пор, как умерла его Наталья, шесть лет прошло, как Галинин Виктор лежит на кладбище. Зачем двум одиноким людям топить две избы и мучиться порознь? Сошлись бы уже — и всем было бы понятно.
Но Анатолий Сергеевич и Галина Павловна будто не слышали этих разговоров. Они продолжали жить каждый в своём доме, хотя ни одного дня по-настоящему отдельно уже не проводили.
Когда семь лет назад скоротечная болезнь забрала у Анатолия жену Наталью, с которой он прожил тридцать четыре года в мире и согласии, он словно надломился. Замкнулся в себе, осунулся, потемнел лицом, закрыл ставнями окна в горнице и целыми сутками сидел на кухне, глядя в одну точку. Через год беда пришла и к Галине Павловне: её муж Виктор, давний товарищ Анатолия ещё по сельхозбригаде, надорвал сердце на лесозаготовке, вернулся домой, прилёг на диван и больше не проснулся.
В ту первую страшную зиму Галина едва не угасла от одиночества. Пустой дом давил на неё так, будто на плечи положили не горе, а тяжёлую чугунную плиту. Тогда Анатолий, сам ещё не оправившийся от своей боли, взял лопату и проложил тропу через метровые сугробы к её крыльцу. Он принёс дров, без лишних слов растопил остывшую печь, натаскал из колодца сорок вёдер воды. С того дня они и стали держаться друг за друга, как два надломленных дерева, которым легче устоять рядом против холодного ветра.
Анатолий поправил Галине покосившуюся терраску, перебрал мотор на водокачке, выкосил бурьян вокруг дома. Галина стирала его плотные рабочие свитера, зашивала брезентовые рукавицы, готовила на двоих густые наваристые щи и обязательно ставила на стол его любимую горчицу. По вечерам они устраивались под старой яблоней у самого забора, пили чай, говорили мало, но им и не требовалось много слов. Анатолий вслух читал районную газету, Галина рядом вязала носки. Со стороны их легко можно было принять за мужа и жену, проживших вместе долгую жизнь. Лишь одно всё ещё отделяло их от настоящей семьи.