— Я всего лишь смотрю, который час.
На самом деле это была ложь.
Большим пальцем я коснулась экрана. Телефон уже работал. Запись началась ровно в ту секунду, когда я переступила порог кабинета.
— Итак, — произнесла я, не сводя глаз с Дмитрия, — давайте зафиксируем, чтобы не осталось недопонимания. Вы подтверждаете, что ваш сын толкнул Софию? Что он сделал это намеренно и причинил ей травму?
Дмитрий презрительно усмехнулся.
— Я подтверждаю, что мой сын показал, кто сильнее, — с высокомерной поправкой ответил он. — Мир устроен так, Марина: каждый выживает сам. Если твоя девочка настолько хрупкая, что ломается от одного толчка, это ее проблема. Артём — лидер. А лидеры не спрашивают разрешения у тех, кто стоит на пути.
— Понятно, — тихо сказала я и перевела взгляд на директора. — А вы, Олег, это слышите? Родитель прямо признает, что его ребенок напал на другую ученицу, а вы собираетесь сделать вид, будто ничего не произошло?
Директор промокнул лоб носовым платком. Его пальцы заметно дрожали. Он бросил короткий взгляд на Дмитрия, потом — на табличку с фамилией спонсора, висевшую на стене рядом с его столом.
— Я… я не был свидетелем, — выдавил он. — Дети иногда играют слишком резко. Бывают такие ситуации. Это… обычная школьная возня. Не стоит ломать будущее мальчику из-за неприятного недоразумения.
— Недоразумения? — переспросила я. — Артём только что сам сказал, что София мешала ему, поэтому он ее толкнул.
— Да он просто энергичный мальчишка! — рявкнул Дмитрий. — Хватит расставлять ловушки моему сыну! Ты жалкая, Марина. Всегда была такой. Еще в юридическом вузе выглядела жалко, а потом вообще исчезла. Бросила учебу ради чего? Чтобы родить ребенка? И сейчас стоишь здесь такая же беспомощная.
Я посмотрела на него почти с сожалением.
— Я не бросала учебу, Дмитрий. Я перевелась. В Гарвард.
Он застыл, словно не сразу понял смысл сказанного.
— Что?
— И ребенка я родила не потому, что «сорвалась» или «не справилась», — продолжила я ровно. — Семью я создала уже после того, как стала партнером в юридической фирме. Но сейчас речь не об этом.
Я подняла телефон так, чтобы он видел экран.
— Сейчас важно другое. У меня есть признание. Ваше и директора. На записи. Нападение, халатность, сокрытие факта травли и… — я сделала паузу, глядя прямо на Дмитрия, — запугивание.
Его лицо перекосилось.
— Ты не имела права меня записывать! — Он дернулся ко мне, пытаясь выхватить телефон. — Это незаконно! Я не давал согласия!
Я отступила в сторону, и его рука поймала только воздух.
— Ошибаетесь, — спокойно сказала я. — В общественном учреждении, где обсуждается возможное преступление и нет разумного ожидания приватности, фиксация разговора допустима. Тем более когда человек сам громко рассказывает в здании коммунальной школы, как купил расположение администрации. Уверена, суд сочтет такую запись приемлемой.
— Суд? — взвился Дмитрий. — Да судьи тоже мои! Я завалю тебя исками, Марина. Ты утонешь в расходах на юристов. Я заберу у тебя дом. Я заберу у тебя дочь.
Артём, до этого наблюдавший за происходящим с наглой улыбкой, вдруг прыснул от смеха.
— Да! Мы заберем твою тупую девчонку и отправим ее в интернат!
Я замерла.
Комната будто стала холоднее. Не на градус и не на два — воздух словно провалился в ледяную яму.
— Ты снова угрожаешь моему ребенку, — произнесла я почти шепотом.
Дмитрий наклонился ко мне ближе. Его дыхание пахло кофе и дорогими мятными пастилками.
— Запомни, — прошипел он. — Если ты сейчас же не выйдешь отсюда и не забудешь обо всем, я сделаю так, что ты больше нигде в этом городе не получишь работы. Я сотру тебя. Уничтожу.
Я улыбнулась.
Это была не теплая улыбка и не проявление слабости. Такой улыбкой я обычно смотрела на подсудимых за несколько секунд до того, как оглашала им пожизненный срок без права на досрочное освобождение.
— Все записали? — спросила я, обращаясь к телефону.
Из динамика раздался голос. Немного дребезжащий из-за громкой связи, но отчетливый.
— Абсолютно все, госпожа председатель. Группа судебной охраны уже заходит через главный вход.
Дмитрий моргнул.
— Госпожа… кто?
Двойные двери кабинета не просто распахнулись. Они ударили о стены так резко, что стекла в шкафу жалобно звякнули.
Внутрь ворвались шестеро мужчин и женщин в тактической форме. На бронежилетах крупными желтыми буквами было написано: «СЛУЖБА СУДЕБНОЙ ОХРАНЫ». У каждого на поясе висел электрошокер. На экипировке были закреплены пластиковые стяжки. И ни один из них не походил на человека, который приезжает сюда обсуждать благотворительные взносы или играть в гольф.
— Судебная охрана! — громко скомандовал старший группы. — Всем оставаться на местах! Руки так, чтобы я их видел!
Глава 4. Разбирательство на месте
Краска медленно сошла с лица Дмитрия. Еще минуту назад он был багровым от ярости, а теперь стал серым, почти пепельным.
— Что это значит? — пискнул он, потеряв весь свой напускной бас. — Я… я Дмитрий! Вы вообще понимаете, с кем разговариваете? Я знаком с мэром!
Я сделала шаг вперед, опустила руку в свою старую сумку из секонд-хенда и достала кожаное удостоверение. Щелчок застежки прозвучал в тишине неожиданно громко.
Я раскрыла его.
Под холодным светом ламп блеснул золотой знак председателя апелляционного суда области.
— Мэр тоже подчиняется закону, Дмитрий, — сказала я уже тем голосом, которым говорила с судейского места. — И в этом округе закон не покупается вашими взносами.
Он смотрел на удостоверение так, будто оно было оружием, направленным ему в грудь.
— Ты… судья?
— Председатель суда, — поправила я. — То есть человек, который отвечает за работу тех самых судей, которых вы только что назвали «своими».
Я повернулась к старшему группы.
— Задержите этого гражданина. Основания: умышленное причинение телесных повреждений несовершеннолетней через подстрекательство и покрывательство, запугивание свидетеля, давление на должностных лиц, а также попытка подкупа представителя судебной власти.
— Подкупа? — Дмитрий дернулся, словно его ударили. — Я тебе взятку не предлагал!
— Вы предложили мне двести тысяч гривен за то, чтобы уголовное производство по факту нападения вашего сына было прекращено, — напомнила я. — В юридическом языке это называется взяткой.
Сотрудники судебной охраны двинулись к нему сразу. Без пафоса. Без лишних слов. Без уважения к дорогому костюму и самоуверенной ухмылке.
Дмитрия резко развернули и прижали лицом к столу директора — тому самому столу, на который он несколько минут назад так вальяжно закидывал ноги.
— Уберите от меня руки! — заорал он. — Это ошибка! Мой адвокат лишит вас всех должностей!
— Вы имеете право хранить молчание, — сухо произнес сотрудник, затягивая стяжки на его запястьях так, что Дмитрий дернулся от боли. — Очень советую наконец воспользоваться этим правом.
Артём, увидев, как его всемогущего отца сгибают над столешницей, вдруг побледнел и разревелся.
— Папа! — завопил он. — Ты же говорил, что можешь купить кого угодно! Скажи им! Заставь их остановиться!
Я посмотрела на мальчика.
Материнская часть моей души на миг дрогнула. Передо мной стоял ребенок. Испуганный, избалованный, не понимающий, почему привычный мир, где отец решал все деньгами и угрозами, внезапно рухнул.
Но судейская часть видела другое. Опасность. Жестокость, которую вырастили, поощряли и называли лидерством.
— Инспектор, — сказала я женщине в форме, стоявшей у двери. — Несовершеннолетнего необходимо доставить в центр временного содержания до ближайшего слушания. Он причинил тяжкий вред другому ребенку и напал на представителя суда.
— Нет! — закричал Артём, когда женщина сделала шаг к нему. — Не трогайте меня! Вы не имеете права!
— А вот он, — я указала на директора, который в этот момент пытался незаметно протиснуться к запасному выходу, — тоже никуда не уйдет.
Олег остановился так резко, будто наткнулся на невидимую стену.
— Я? — его голос сорвался. — Но я ничего не сделал! Я педагог! Я всю жизнь работаю с детьми!
— Именно поэтому ваше бездействие особенно тяжело, — ответила я. — Вы скрыли факт насилия. Не сообщили о травле. Позволили родителю запугивать пострадавшую сторону в своем кабинете. А еще я почти уверена, что проверка ваших «пожертвований» от Дмитрия выявит очень интересные финансовые нарушения.
— Прошу вас! — Олег рухнул на колени. — У меня пенсия! Мне осталось совсем немного!
— Уже не осталось, — сказала я холодно.
Кабинет превратился в хаос. Трещали рации. Сотрудники отдавали короткие команды. Ребенок рыдал. Дмитрий сипло ругался, пытаясь вывернуться. Директор шептал какие-то бессвязные мольбы.
А я стояла неподвижно посреди всего этого шума.
Теперь это был мой зал суда.
Когда Дмитрия повели к двери, он резко повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было превосходства. Только паника, злость и отчаяние загнанного зверя.
— Прости! — выкрикнул он. — Марина! Ради прошлого! Ради… ради твоей дочери! Сжалься!
Я подошла ближе. Настолько близко, что между нашими лицами оставалось всего несколько сантиметров.
— Ты сломал руку моей дочери, потому что решил, будто она слабая, — тихо сказала я. — Ты смеялся мне в лицо, потому что был уверен: я бессильна. Но ты не знал одного. Пока ты покупал себе влияние, грамоты и чужое молчание, я уже подписывала ордер на твое задержание.
— Пожалуйста, — прошептал он.
Я посмотрела на него без малейшего сочувствия.
— Тебе следует говорить это уже не мне.