Когда Андрей закончил разговор и отложил телефон, он вдруг повернулся ко мне:
— А почему ты раньше прямо не сказала, что тебе всё это тяжело?
— Я говорила, — ответила я. — Просто это была не тема для обсуждения, а просьба о помощи.
Он шумно выдохнул через нос. Я почти видела, как у него на языке вертится привычное: «Ну вот, началось». Но он промолчал, снял с холодильника листок со списком покупок и ушёл в магазин.
К шести вечера собрались все девять приглашённых. Галина расставила на столе двенадцать комплектов: девять для гостей, два — для себя и Андрея, и один — для меня. Я по старой привычке всё равно задержалась у стены, с полотенцем в руках, будто ждала, что меня сейчас снова позовут на кухню. Андрей подтолкнул ко мне тот самый табурет из-под баяна.
— Наталья, садись. Он, правда, немного качается. Завтра подтяну ножку.
— Лучше сегодня подтяни, пока кто-нибудь не оказался на полу, — бросила свекровь.
За столом засмеялись все. И я тоже.
Во время ужина Андрей пару раз уже открывал рот, чтобы попросить меня что-нибудь подать. Один раз даже начал:
— Нат…
Но тут же осёкся, поднялся сам и пошёл за нужным. Когда Татьяна попросила чай, я машинально потянулась к чайнику, но она вдруг остановила меня:
— Сиди, милая. Я сама доберусь. У тебя сегодня такой вид, будто ты впервые оказалась в гостях в собственном доме.
И я тогда подумала: люди ведь всё замечают. Даже то, о чём годами делают вид, будто не видят. Просто иногда им удобно молчать.
Андрей по-прежнему обожал, когда дом полон народу, и всё так же играл на баяне, промахиваясь мимо половины нот. Галина Павловна всё так же любила вставать с бокалом и произносить пространные тосты. Но после ужина посуду мы убирали уже втроём. А наутро мне не пришлось одной отскребать кухню до блеска.
В декабре Андрей однажды снова окликнул меня из гостиной, чтобы я принесла хлеб. Я просто посмотрела на него. Он запнулся, поднялся и поплёлся на кухню сам, что-то бурча себе под нос. Конечно, один вечер никого не переделывает окончательно. Но хлеб он всё-таки принёс. И мне тоже положил ломоть.
В конце марта я набрала мамин номер.
— Мам, приезжай в субботу. Я встречу тебя на утреннем автобусе.
На другом конце стало тихо. Потом я услышала только размеренное тиканье часов у неё на кухне.
— Наташенька, а зачем я к вам? Готовить помогать?
— Нет, мам. Сидеть. Просто сидеть за столом. У нас теперь для этого есть стулья.
В субботу мама приехала чуть после девяти. Нарядилась так, будто шла на юбилей: на ней было платье, которое она обычно доставала только на дни рождения. Волновалась ужасно, как школьница перед первым выступлением. Едва переступив порог, она тут же попросила тряпку — сказала, что за зиму в прихожей наверняка набралось пыли. Я молча убрала ведро подальше и поставила перед ней чашку.
— Мам, мы же договорились. Сегодня ты у нас гостья.
— Да я быстро, Наташенька. Мне пять минут. Я же не умею просто так сидеть, сложив руки.
— Я тоже не умела, — сказала я. — Потом научилась.
Галина Павловна приехала ближе к пяти. Увидев маму, она остановилась прямо посреди прихожей, окинула взглядом её нарядное платье и вместо своего обычного громкого, почти театрального приветствия взяла её за обе руки.
— Валентина Андреевна, как я рада вас видеть. Дорога, наверное, утомила. Пойдёмте, я покажу вам место у окна.
— Да мне бы где-нибудь с краешку, — смутилась мама.
— У нас в этом доме теперь никого на краю не держат, — твёрдо сказала Галина Павловна.
А потом сразу смягчила голос:
— Если вам у окна будет удобно, конечно.
Свекровь ушла заниматься столом, а мама наклонилась ко мне и шёпотом спросила:
— Она всегда такая звучная?
— Раньше была ещё звучнее, — ответила я.
Мы обе не выдержали и рассмеялись.
К шести подтянулись всё те же девять гостей. Андрей уже поставил горячее на плиту и заранее предупредил меня:
— Я сам вынесу. Ты только покажи, какую прихватку брать. А то в прошлый раз я ручку чуть не спалил.
Я указала на синюю прихватку и осталась сидеть рядом с мамой. К её стулу Андрей приставил ещё один — складной, найденный на балконе. Сегодня за столом должно было быть на одного человека больше.
Перед приходом гостей Галина Павловна разложила двенадцать приборов: девять для приглашённых, один для Андрея, один для себя и один для моей мамы. Потом она открыла сервант и достала ещё одну тарелку. Подержала её в руках чуть дольше, чем требовалось, будто вспоминала реплику, которую когда-то забыла.
— Галина Павловна, — сказала я осторожно, — вы уже поставили двенадцать.
— Считать я умею, милочка, — машинально отозвалась она.
Потом замерла, посмотрела на меня уже совсем иначе и добавила другим, непривычно мягким голосом:
— Наталья. Двенадцать человек ждут ужина. А вы где?
— Я здесь.
Она поставила тринадцатую тарелку рядом с маминой.
— Тогда садитесь. Сегодня никто не станет звать вас из кухни.
Я села. Мама аккуратно расправила край скатерти у себя на коленях и тихонько прошептала:
— Наташенька, это ведь твоё место?
— Моё, мам.
Андрей вынес горячее — немного неуклюже, с полотенцем, намотанным на руку вместо прихватки. Поставил блюдо в середину стола, обвёл всех взглядом, будто собирался что-то сказать, но передумал и просто пододвинул ко мне хлебницу.
Галина Павловна подняла бокал. За столом по привычке сразу стихли. Она посмотрела на нас с мамой, открыла рот — и впервые за много лет не стала произносить длинную речь.
— За тех, кто обычно не успевает сесть, — сказала она. — И за то, чтобы сегодня успели.
Татьяна промокнула уголки глаз салфеткой ещё до того, как кто-то отпил из бокала. Дядя Вадим только хмыкнул, Кирилл потянулся к огурцам, а Андрей спросил у моей мамы, не слишком ли ей жарко.
Мама улыбнулась ему и впервые за весь день спокойно откинулась на спинку стула.
Я взяла вилку. Передо мной стоял горячий ужин — не остывающий на подоконнике в кухне, не оставленный «на потом», а мой, сейчас, вместе со всеми. Никто не просил долить, заменить чашку, подать ещё тарелку или унести грязную посуду. Впервые за двадцать три года я не прикидывала в уме, сколько дел осталось до конца вечера.
Я просто ужинала за общим столом.
И рядом со мной ужинала мама.