Наверное, мне казалось: сейчас Максим увидит меня здесь, мы наконец поговорим нормально, без чужих оценок и старых ролей, и он поймёт, какая я на самом деле. Я замолчала на несколько секунд, а потом тихо добавила:
— Только он, оказывается, всё понял раньше. Ещё там, у входа. Это я до сих пор не понимала, кем остаюсь для собственной семьи.
Максим не стал подбирать утешительные слова. Он просто накрыл мою ладонь своей и крепко сжал.
Так мы и простояли ещё какое-то время. Из зала доносилась музыка, глухая и далёкая, будто праздник теперь происходил где-то совсем в другой жизни.
В понедельник всё выглядело почти обыденно: офис на Подоле, мой рабочий стол, чашка кофе, серое утро за стеклом.
В девять пятнадцать я поставила подпись под уведомлением о расторжении договора. Волков забрал папку с документами, вышел, и переговорная опустела. За окном стоял октябрь: низкое небо, жёлтые кроны, влажная тишина. Никто не кричал, не требовал, не объяснял, как мне правильно себя вести.
Почти сразу позвонила Марина Петрова, операционный директор «Ключа».
— Алина Сергеевна, я понимаю, что вы уже приняли решение, — сказала она ровным деловым тоном. — Я не собираюсь вас переубеждать. Просто хотела попросить: команда очень привязалась к вашему интерфейсу. Возможно ли оформить отдельный договор на шесть недель технической поддержки?
— Возможно, — ответила я. — Подготовьте официальную заявку.
На линии повисла короткая пауза.
— И ещё… лично от себя. Я знаю, что случилось на свадьбе. Это было недопустимо, Алина Сергеевна.
— Спасибо, Марина.
Я завершила звонок, долила себе кофе и впервые за последние три дня почувствовала, что мне не надо ни с кем воевать.
В среду пришло сообщение от Игоря. Не звонок — именно сообщение, и уже это говорило больше, чем любые объяснения.
«Алин, Оксана уехала к матери. Мы разговаривали. Долго. Я не знаю, чем всё закончится. Но хочу, чтобы ты знала: то, что она сделала, было неправильно. Я обязан был сказать это ещё в субботу. Прости».
Я перечитала текст два раза и набрала ответ:
«Я тебя услышала. Когда будешь готов поговорить лично — напиши».
На этом я остановилась. Никаких длинных пояснений, никаких попыток смягчить или добить.
В четверг позвонила мама. Я посмотрела на экран и всё-таки ответила.
— Алина… как ты там?
Голос у неё звучал непривычно. Не как всегда — тише, осторожнее, будто каждое слово давалось с усилием.
— Нормально, мам. Работаю.
— Я всю неделю думала, — произнесла она после паузы. — Помнишь, мы не пришли на твою защиту в КПИ? У Игоря тогда был переезд, и мы решили, что ему важнее помочь.
— Помню.
— Я тогда сказала себе: «Алина справится. Она же всегда справляется». — Она надолго замолчала. — А ведь это было неправильно. Я поняла только сейчас. Спустя двенадцать лет. Ты стояла там одна, с дипломом в руках, а нас рядом не было…
Её голос дрогнул и оборвался.
Я сидела в пустом кабинете и смотрела на жёлтые деревья за окном. Октябрь казался неподвижным.
— Мам, — тихо сказала я.
— Да?
— Я тебя слышу.
Она заплакала почти беззвучно, стараясь удержаться и не выдать себя. В трубке послышался шорох ткани, будто она торопливо поднесла что-то к лицу.
