Холодная вода из крана обдала ладони, но облегчения это не принесло.
Тамара глядела в зеркало, и отражение ей категорически не нравилось: кожа приобрела землистый оттенок, под глазами появились глубокие тени, а привычная строгая прическа выглядела тусклой и безжизненной.
Тридцать шесть лет — возраст, когда многие женщины уже водят детей в первый класс, а она все еще ощущала себя девчонкой, потерянной в огромном мире, несмотря на карьеру и положение.
Желудок вновь предательски сжался, напоминая о вчерашнем легком ужине.
В последнее время организм вел себя странно и тревожно.
Из коридора доносился шорох и приглушенное звяканье — Алексей готовился к рыбалке.
Этот ритуал был незыблем, словно смена времен года: подъем в четыре утра, проверка снастей, термос с крепким чаем.
В этой неизменности таилась своеобразная успокоительная сила, но сегодня каждый звук из прихожей вызывал необъяснимую тревогу.
— Тамарка, ты где там застряла? — бодрый голос мужа прозвучал слишком энергично для человека, проснувшегося до рассвета. — Я спиннинг новый перематываю, посмотри, какая леска!
Японская, на акулу можно идти, а не на щуку.
Она вышла из ванной, туже запахнув халат.
В нос сразу ударил тяжелый, сладковато-гнилостный запах мотыля и какой-то химической прикормки, которую Алексей замешивал с вечера.
К горлу подступил горячий ком, и Тамаре пришлось опереться плечом о косяк, чтобы не упасть.
Алексей сидел на пуфике, окруженный своим рыболовным снаряжением.
В одной руке он держал катушку, в другой — бутерброд с колбасой.
Он выглядел абсолютно счастливым в этом простом моменте. — Алексей, — тихо позвала она, стараясь дышать через рот. — Мне плохо.
Он на мгновение отвлекся от лески, жуя бутерброд.
Взгляд его был рассеянным, мысли уже ускользали куда-то к утренней реке, в туман. — Ну чего ты, Тамарка?
Опять накручиваешь? — с заботой отложил снасти. — Я же говорил, не бери эти суши в доставке, там рис уксусом заливают, вот у тебя изжога и шалит.
Выпей соды, полежи, к обеду огурцом будешь. — Какая сода, Алексей? — голос ее задрожал. — Меня выворачивает уже вторую неделю!
Живот тянет так, будто там камни ворочаются.
Я записалась к врачу.
На сейчас.
Мне страшно.
Алексей наконец положил катушку совсем.
На его лице отразилась смесь раздражения из-за сорванной рыбалки и искреннего волнения за жену. — Может, это… возрастное? — он осторожно подбирал слова, словно сапер на минном поле. — У Оксаны, жены Владимира, тоже какие-то сбои были.
Говорит, гормоны шалят, перестройка организма.
Женские дела эти… Тамара почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Какие гормоны, Алексей?! — почти выплюнула эти слова, но тут же остановилась. — Это не просто сбой.
Это опухоль.
Точно говорю.
Киста.
Или миома размером с дыню.
Я всю ночь читала симптомы в интернете.
Все сходится: тошнота, слабость, тянущие боли.
Мы ведь столько лет… ну, ты понимаешь.
Если бы Бог хотел нам дать детей, дал бы раньше.
А сейчас… сейчас это может быть только болезнь.
Алексей глубоко вздохнул, встал и подошел к ней.
От него пахло резиной сапог, чесночным ароматизатором для карася и какой-то родной надежностью.
Он неуклюже, но крепко обнял ее, прижимая к груди. — Не каркай.
Вечно ты драму на пустом месте разводишь.
Ты же у меня сильная.
Съездишь, сделают УЗИ, дадут витамины — и все пройдет.
Я пока вещи в машину закину, подожду тебя.
Если что серьезное — сразу звони, прилечу, на руках понесу.
Но это гастрит, зуб даю.
Все будет хорошо, Тамарка.
Мы справимся со всем.
Он поцеловал ее в макушку, забрал рюкзак и вышел за дверь.
Щелкнул замок.
Тамара осталась одна в квартире.
Тишина, которая раньше казалась ей уютной, теперь звучала пустотой.
Пятнадцать лет брака.
Пятнадцать лет они строили этот быт, карьеру, создавали уют, но иногда по вечерам Тамара ловила себя на мысли, что в этом идеально убранном доме не хватает самого главного — детского смеха, разбросанных игрушек, живого беспорядка.
Они никогда не были против детей, просто… так сложилось.
Сначала ипотека, потом карьера, потом «надо пожить для себя», а потом врачи разводили руками и говорили «неясный генез».
И они смирились.
Решили, что их семья — это они вдвоем.
В такси было душно.
Водитель, пожилой мужчина в кепке, слушал радио, где говорили о погоде.
Тамара смотрела в окно на серый, просыпающийся Винница.
Мимо проходили мамы с колясками, отцы, ведущие сонных малышей в детский сад.
Сердце сжалось от острой, щемящей тоски.
Неужели ее судьба — больницы и диагнозы, а не школьные линейки и первые шаги? «Господи, пусть это будет просто гастрит, — молилась она про себя. — Я все выдержу, только не страшное.
Я еще хочу жить. Я хочу быть с Алексеем».
