На следующий день ближе к обеду Марине позвонил отец. Андрей Сергеевич был человеком уже за шестьдесят — сдержанным, суховатым, не любившим длинных разговоров. В конфликты между дочерьми он обычно не вмешивался, но, если ссора затягивалась, всё равно пытался их развести по разным углам и хоть как-то помирить.
— Марина, — произнёс он сразу, даже не поздоровавшись. — У Оксаны вчера был срыв. Плачет, говорит, что ты её бросила. Объясни мне, что там за история с кредитом?
Марина устало прикрыла глаза и рассказала всё по порядку: и про долг по кредитной карте, и про просьбу оформить новый кредит на её имя, и про государственные выплаты, которые Оксана не хотела трогать, и про мечту с новой квартирой. Отец слушал молча. Потом какое-то время в трубке стояла тишина.
— Глупая у тебя сестра, Господи прости, — наконец сказал Андрей Сергеевич. — Но она не со зла. Просто головой не думает. А ты у нас разумная, только уж больно твёрдая. Может, можно было сказать это как-нибудь мягче?
— Пап, я не просто отказала и закрыла дверь, — тихо ответила Марина. — Я предложила ей нормальный вариант. Оформить выплаты — это реальные деньги сейчас, а не когда-нибудь потом. Но Оксана хочет и запас сохранить, и долг закрыть за мой счёт, чужими руками. По отношению ко мне это нечестно.
— А ты правда считаешь, что жизнь вообще честная? — спросил отец. — Она одна, с ребёнком, который постоянно болеет. Её страх изнутри съедает. Ей не столько квартира нужна, сколько ощущение, что впереди у неё хоть что-то есть. А ты своим отказом будто отняла у неё эту опору.
Марина почувствовала, как голос начинает дрожать, и сжала пальцами край стола.
— Пап, но я не могу строить её будущее, разрушая своё настоящее. Я тоже не миллионер. Если Оксана перестанет вносить платежи по кредиту, который будет оформлен на меня, кто останется должен банку? Я. Просрочка будет моя, испорченная кредитная история — моя, звонки и штрафы — тоже мои. А она в это время будет спокойно заниматься обменом квартиры.
— Да не перестанет она платить, — сказал Андрей Сергеевич, но прозвучало это уже не так уверенно.
— Ты правда в этом уверен? — мягко, но прямо спросила Марина. — Уверен, что женщина с доходом ниже прожиточного минимума сможет каждый месяц откладывать деньги на чужой кредит, если Полине нужны лекарства, тёплые колготки и нормальная еда? Она ведь не специально перестанет платить. Просто в какой-то момент не сможет. А крайней окажусь я.
Отец тяжело выдохнул в трубку.
— Ладно, — после паузы произнёс он. — Тут ты права. Но всё равно помоги ей с этими выплатами, если можешь. Совсем не отталкивай.
— Я и не отталкиваю, пап, — сказала Марина. — Я готова завтра приехать к ней со всеми документами, всё разобрать, показать, куда обращаться. Но только если она сама захочет.
Оксана не захотела. Три дня она не отвечала на сообщения, сбрасывала звонки и будто вычеркнула Марину из своей жизни. Лишь вечером четвёртого дня в общем семейном чате, где были отец, Марина и двоюродная тётя из Полтавы, появилось короткое сообщение:
«Спасибо всем. Кредитку закрою сама. Что-нибудь продам. Больше надеяться не на кого».
Марина прочитала эти слова, сидя в школьном коридоре и ожидая Полину с продлёнки.
В глазах сразу защипало. Ей меньше всего хотелось войны. Она мечтала не о победе в споре, а о таком мире, где каждая отвечает за собственные решения, но при этом они всё равно остаются сёстрами, а не чужими людьми по разные стороны обиды.
Она набрала ответ не сразу. Сначала стёрла первую фразу, потом вторую. Наконец написала:
«Оксана, я тебя люблю. Приезжай завтра ко мне. Я помогу составить график платежей по кредитке из твоего реального бюджета. Посмотрим вместе, как можно уменьшить проценты или договориться с банком. По поводу выплат я уже всё уточнила в Пенсионном фонде Украины. Жду тебя».
Оксана сообщение прочитала, но ничего не написала.
Марина убрала телефон в карман куртки и повернулась к окну.
За стеклом снова шёл осенний дождь. Он лил уже который день подряд — серый, упрямый, бесконечный. И Марине вдруг показалось, что так же не заканчивается и эта ссора, и тяжёлая обида между ними, которую невозможно вылечить ни деньгами, ни государственными выплатами, ни даже самой искренней любовью.