Каша успела подгореть. Густой, липкий дух палёного молока будто пропитал не только кухонные обои, но и всю усталую реальность 33-летней Екатерины. Ей хотелось немедленно схватить губку и оттереть плиту, однако рядом уже всхлипывала пятилетняя София — девочке срочно нужно было заплести косу. А семилетний Даниил в это время с грохотом ползал под столом, разыскивая куда-то исчезнувшего робота. Самое обычное утро понедельника. Домашний филиал беспорядка, где мама отвечала сразу за всё.
На фоне этого маленького утреннего бедствия Владимир выглядел почти чужеродно. Он стоял возле окна, держа чашку эспрессо, гладко выбритый, в идеально выглаженной бледно-голубой рубашке. От ткани едва заметно тянуло дорогим ароматом с кедровыми нотами. Тридцать шесть лет, руководитель отдела продаж, уверенный в себе мужчина, привыкший считать, что лучшее время его жизни только начинается. Он смотрел на жену: выбившаяся из неаккуратного пучка прядь, пятно от детского пюре на растянутой домашней футболке — и внутри поднималось лишь тяжёлое, холодное раздражение, смешанное с брезгливостью.
Владимир был уверен: Екатерину он давно перерос. Он рос профессионально, карабкался по карьерной лестнице, ходил на бизнес-семинары, не пропускал тренировки, следил за собой. А Екатерина, как ему казалось, просто растворилась в быту. Подгузники, детские простуды, каши, сырники, бесконечные просьбы и усталость. Ему казалось чудовищно несправедливым, что его заработки, его энергия и его молодость тратятся на этот шумный, липкий, неблагодарный дом. Он был убеждён: ему положено нечто большее. Не рутина, а праздник.
И такой праздник у него уже появился. Её звали Кристина. Двадцать семь лет, близкая к логистике сфера, безупречный маникюр, светлая студия с панорамными окнами в новом жилом комплексе и какая-то вызывающая лёгкость во всём. Рядом с Кристиной Владимир ощущал себя сильным, желанным, почти всемогущим хищником. А не бездушным банкоматом, из которого вытаскивают деньги на подгузники, лекарства и ортопедические ботинки.
К вечеру того же дня нарыв, копившийся не один месяц, наконец прорвался. Екатерина случайно заметила уведомление, вспыхнувшее на заблокированном экране его телефона: «Жду тебя. Вино уже дышит». Всего одна фраза — и десять лет брака рассыпались у неё на глазах.
Скандала Екатерина не устроила. Она просто стояла посреди гостиной, сжимая в руках плюшевого медведя, и наблюдала, как муж, даже не потрудившись придумать оправдание, снимает с антресолей чемодан. Он укладывал туда только лучшее: дорогие костюмы, кашемировые джемперы, итальянскую обувь. Всё то, что появилось в его гардеробе за годы, когда она сидела в декретах, растила детей, держала дом и обеспечивала ему спокойный тыл с горячими ужинами.
— Владимир, — голос Екатерины дрогнул против её воли. — А мы? Дети? Как же всё это?
Он на секунду застыл. В её растерянных глазах мелькнуло то, от чего он больше всего хотел сбежать, — собственная вина. Но признать себя предателем было слишком неприятно. Поэтому он выбрал самый удобный способ защиты — ударить первым.
— При чём здесь дети? Я не от них ухожу, я от тебя ухожу! — резко бросил он и с силой захлопнул чемодан. — Ты вообще давно в зеркало смотрелась? Ты же сама на себе крест поставила!
Он ухватился за ручку чемодана, смерил её последним взглядом — надменным, почти победным — и произнёс слова, которые, похоже, давно держал наготове:
— Да кому ты теперь нужна? Посмотри на себя. С двумя детьми ты никого не найдёшь.
Входная дверь хлопнула так громко, будто поставила точку. Екатерина медленно осела по стене в прихожей, всё ещё прижимая к груди детского плюшевого медведя. В ту минуту ей действительно показалось, что её жизнь закончилась.
Первые недели новой свободы Владимира были похожи на красивую рекламу чужого счастья. В квартире Кристины витал аромат безупречной, глянцевой жизни.
