Иногда вслед за жалобными всхлипами тут же начинались резкие обвинения и почти неприкрытые угрозы. А потом, видимо решив, что материнские истерики не дают нужного результата, они изменили подход. На сцену вышел Кирилл.
Он набрал Марии в среду под вечер, как раз в тот момент, когда она, уставшая после работы, стояла у плиты и разогревала ужин.
— Машенька, добрый вечер, — произнес он тягуче-мягким голосом, будто разговаривал с испуганным ребенком. — Татьяна вся извелась, давление у нее подскочило. Зачем вы так с мамой? Она ведь не враг вам, добра хочет. Давайте встретимся где-нибудь спокойно, без криков, на нейтральной территории. Выпьем кофе, обсудим ситуацию по-взрослому, цивилизованно. Я уверен, что разумный выход найдется.
Мария согласилась только потому, что устала от бесконечного давления и хотела поставить окончательную точку в этом разговоре. Они условились встретиться в небольшом кафе неподалеку от офиса, где Мария работала бухгалтером.
Кирилл пришел минута в минуту. Выглядел он безупречно: дорогой кашемировый свитер, ухоженные руки, на запястье — тяжелые часы, явно не из дешевых. Он сразу заказал два латте и тарелку фирменных пирожных, словно заранее показывал, что он человек состоятельный, широкий и умеющий решать вопросы красиво.
— Понимаете, Мария, — начал он, удобно развалившись на мягком диванчике, — недвижимость должна работать. Нельзя держать огромную квартиру просто так, не используя ее с умом. Ваша мама одна тянет коммуналку, платит сумасшедшие суммы, хотя эти деньги можно было бы вложить с пользой. Таунхаус — это ведь не конечная цель, а первый шаг. Мы думаем о семейном деле, небольшом бизнесе. И давайте будем честными: Татьяна Сергеевна — единственная собственница. Вы там, по сути, только зарегистрированы. Рано или поздно суд все равно встанет на сторону владельца. Зачем тратить деньги на адвокатов, портить нервы и окончательно рушить отношения? Я готов оплатить вам съемное жилье сразу за полгода, если вы добровольно сниметесь с регистрации до конца этой недели.
Мария слушала его молча, не перебивая. Вроде бы говорил он спокойно, даже вежливо, но от этой гладкой уверенности становилось не по себе. Каждое слово было рассчитано: немного юридических терминов, немного нажима, немного намека на ее беспомощность.
— Кирилл, при всем уважении, это жилье моей семьи, — ответила она ровно и отодвинула чашку, к которой так и не притронулась. — Мой отец строил этот дом вместе со своей бригадой. Мы въехали туда, когда мне было пять. Там прошло все мое детство, вся моя жизнь. А вы появились рядом с моей матерью совсем недавно. И вы правда считаете, что я возьму Софию за руку и уйду неизвестно куда только потому, что у вас появились планы на бизнес?
На его лице еще секунду держалась улыбка, но потом она будто треснула. Взгляд стал жестким, холодным, неприятно-колючим.
— Девочка, ты, похоже, совсем не понимаешь, как устроен мир, — сказал он уже без прежней ласковости. В голосе не осталось ни капли бархата. — Твоя мать оформила на меня генеральную доверенность на управление имуществом. Если ты не захочешь по-хорошему сходить в паспортный стол, я устрою тебе такие условия, что ты сама туда побежишь. Продам долю кому угодно, подселю в комнаты посторонних людей, сдам угол мигрантам. И формально я буду действовать в рамках закона. У тебя три дня, чтобы подумать.
Он резко достал из кошелька крупную купюру, бросил ее на стол, даже не дожидаясь официанта, и быстрым шагом вышел из кафе.
Мария осталась сидеть, будто приклеенная к месту. Страх стянул грудь тугим обручем. Она не понаслышке знала, что бывают истории, когда людей годами выдавливают из квартир, превращая их жизнь в кошмар. Но одно дело читать об этом в новостях, и совсем другое — услышать угрозу лично. Неужели ее собственная мать действительно готова закрыть глаза на такое ради этого человека?
После обеденного перерыва Мария вернулась в офис, но работать уже не могла. Цифры расплывались перед глазами, строки отчетов путались, привычные документы казались бессмысленным набором таблиц. Она снова и снова открывала сайты с юридическими консультациями, читала статьи о выселении, о регистрации детей, о правах несовершеннолетних, листала форумы и пыталась найти хоть какую-нибудь лазейку, хоть одно подтверждение, что они с Софией не останутся на улице.
Ее бледность и рассеянность не остались незамеченными. К столу подошла Ольга — старший бухгалтер и, по негласному признанию всего отдела, главный человек, к которому шли не только с балансами, но и с душевными бедами.
— Маш, на тебе лица нет, — тихо сказала она и присела на край стола. — Что случилось? Опять бывший с алиментами тянет?
Мария попыталась ответить спокойно, но голос дрогнул. И тут ее прорвало. Она рассказала Ольге все с самого начала: про внезапную мамину любовь, про планы продать квартиру ради таунхауса, про разговор с Кириллом, про угрозы, про доверенность и про самый страшный свой страх — оказаться с ребенком без жилья и без регистрации.
Ольга слушала внимательно, не перебивая. Когда Мария закончила, она нахмурилась и какое-то время молча крутила в пальцах карандаш, явно что-то прикидывая.
— Погоди, — наконец произнесла она, чуть прищурившись. — Ты говоришь, квартира старая, получали ее давно. А приватизация когда была?
— В начале двухтысячных, — стала вспоминать Мария. — Мне тогда как раз восемнадцать исполнилось. Мама носилась с документами, говорила, что нужно собрать кучу справок, оплатить какие-то пошлины, везде успеть.
— А оформили на кого? Кто собственник по бумагам? — Ольга подалась вперед, и в ее голосе появилась деловая цепкость.
— На маму. Только на нее, — Мария вздохнула. — Я этот день хорошо помню. Мы ходили к нотариусу. Мама плакала, убеждала, что если оформлять доли на всех, потом будут бесконечные проблемы с документами, налоги, согласования. Просила меня отказаться от участия в приватизации в ее пользу. А я ей верила. Конечно, верила — это же мама. Я написала отказ. С тех пор она единственная владелица. Кирилл тут прав: по документам у меня нет там ни одного метра.
Ольга вдруг замерла, а затем ее лицо расплылось в широкой, почти победной улыбке.
