В тот вечер я промолчала. Не стала ни спорить, ни объяснять, ни напоминать, сколько раз за эти недели держала в руках шпатель вместо книжки или чашки чая. Просто взяла опустевшую сумку, надела обувь и поехала к себе.
В автобусе я долго смотрела на собственные ладони. Шпаклёвка забилась в мелкие трещинки на коже так глубоко, что её не брало даже хозяйственное мыло, которым я тёрла руки каждый день. На большом пальце ноготь был надломлен: зацепила его о край подоконника, когда отмывала окна после пыли. И вдруг вспомнила, как всего месяц назад сидела в салоне и делала аккуратный маникюр перед отпуском. Даже смешно стало. Горько смешно.
Наутро я снова была в квартире. Нужно было затирать швы. Белая акриловая затирка, резиновый шпатель, влажная губка — всё уже стало привычным, будто я этим занималась всю жизнь. Я двигалась без суеты: проходила стык за стыком, потом углы, потом снова вытирала лишнее. К обеду планировала закончить большую комнату, к вечеру — коридор. После этого оставались кухня и детская.
Марина в тот день уехала с Ильёй в поликлинику на плановый осмотр. Дмитрий был на смене — у него начались дневные выходы. Так что в квартире я осталась одна.
И тишина показалась странной. За эти недели я привыкла к грохоту перфоратора, к разговорам, к шагам, к звонкам телефона, к детскому плачу. А тут — пустота. Только губка шуршала по стене, да слышно было, как я дышу.
К семи вечера я закончила и опустилась прямо на порог детской. Комната была готова. Светло-серые стены, уложенный ламинат, чистое окно без разводов. Я смотрела на это пространство и представляла: вот здесь поставят кроватку Ильи, у стены будет комод, рядом — пеленальный столик. Мой внук будет расти в этой комнате.
От этой мысли стало тепло. Но вместе с теплом поднялось и другое чувство — неприятное, колючее. Будто я здесь не бабушка, не мать, не близкий человек, а временная рабочая сила, которую позвали, пока нужно, а потом аккуратно отодвинут в сторону.
Вечером, когда я уже собиралась уходить, вернулась Марина, а вскоре пришёл Дмитрий. Они прошлись по комнатам, посмотрели затирку.
— Хорошо получилось, — сказал Дмитрий. — Ровно. Значит, дальше двери.
— Ты мастера нашёл? — уточнила Марина.
— Да. На послезавтра договорился. Врежет замки в четыре межкомнатные двери и заодно входную посмотрит. За три тысячи двести гривен.
— Нормально, — кивнула она. Потом повернулась ко мне: — Мам, после мастера поможешь всё вымыть? Пыли опять будет полно.
Я посмотрела на дочь. Она стояла в проёме — молодая, красивая, в новой домашней футболке. В одной руке телефон, в другой детский поильник. Она выглядела хозяйкой этого места. А я вдруг очень ясно поняла, кем выгляжу я: человеком, который приходит, когда нужно что-то отмыть, подержать, подать, доделать.
— Марин, — произнесла я не сразу, подбирая слова, — у меня спина уже не выдерживает. Четыре недели без остановки. Мне нужно домой. И к работе подготовиться тоже надо.
— Мам, ну какая работа сейчас? — она поморщилась. — У тебя ещё несколько дней отпуска. Один день на уборку — это же не катастрофа.
— Я больше не могу.
Марина нахмурилась.
— Ты что, обиделась? На что именно? Мы же вместе всё делаем. Ты нам помогаешь, мы стараемся тоже. Это же общее дело.
— Общее? — я усмехнулась без радости. — Квартира ваша. Кредит ваш. Ремонт ваш. А я будто случайно мимо проходила и решила месяц поработать бесплатно.
— Мам, что ты такое говоришь? — в голосе дочери появилась резкость. — Ты сама согласилась. Никто тебя силой сюда не тащил.
— Я согласилась помочь дочери. Но я не подписывалась работать бригадой отделочников.
Дмитрий вышел из кухни. Он остановился у косяка, прислонился плечом и молча слушал. Потом всё-таки сказал:
— Татьяна Михайловна, мы правда вам благодарны. Честно. Без вашей помощи мы бы не вытянули.
Я повернулась к нему.
— Дмитрий, за весь этот месяц ты ни разу не поблагодарил меня за конкретную работу. Ни за стены, ни за окна, ни за пол. Зато я слышала: «тут угол надо переделать» и «возле плинтуса плохо прокрашено».
Он открыл рот, но ответил не сразу.
— Я просто хотел, чтобы нормально было, — наконец произнёс он. — Это ведь наша квартира. Наш дом.
— Вот именно, — сказала я. — Ваш дом. Ваш.
Марина поставила поильник на стол и скрестила руки.
— Мам, ты сейчас несправедлива. Мы тебя весь месяц кормили. Дмитрий привозил обеды, я покупала продукты. Ты свои деньги на еду не тратила.
— Я сейчас не о деньгах.
— Тогда о чём?
Я смотрела на неё и не могла поверить, что приходится объяснять такие простые вещи. Передо мной стояла моя дочь. Родная. Единственный ребёнок. Я родила её в девяносто пятом, когда в Украине всё трещало по швам, а зарплату в поликлинике задерживали месяцами. Я брала ночные дежурства, чтобы получить хоть какую-то доплату. Откладывала ей на выпускной, потом на институт, потом на свадьбу. Помогала всегда — потому что могла, потому что любила, потому что семья для меня была не словом, а делом.
Но сейчас, стоя посреди этой новой квартиры, куда ушёл весь мой отпуск и почти все мои накопленные силы, я вдруг почувствовала себя не матерью, а пустым местом.
— Проблема в том, — сказала я тихо, — что вы приняли мою помощь как должное. Вчера ты говорила подруге, что я «привычная», что у меня «руки к работе приучены». Дмитрию ты сказала, что я обязана помогать. За весь месяц ты ни разу не спросила, как я себя чувствую. Ни разу не предложила мне отдохнуть. Ни разу не сказала: «Мам, спасибо, дальше мы справимся сами».
Марина резко покраснела.
— Ты подслушивала?
— Я вошла в квартиру. Вы разговаривали так, что вас было слышно от двери.
— Мам, это был личный разговор. Ты не должна была…
— Марина, — перебила я её. — Дело не в том, что я услышала. Дело в том, что ты это сказала. И ещё хуже — ты действительно так считаешь. Для тебя мой отпуск, моё время, моя спина и мои руки оказались чем-то бесплатным, чем можно просто воспользоваться.
Она замолчала. Дмитрий неловко переступил с ноги на ногу.
— Татьяна Михайловна, — начал он осторожно, — вы, наверное, неправильно поняли. Марина вас любит. Просто ремонт — это нервы. Все вымотались. И вы, и мы.
— Я говорю не об усталости, Дмитрий. Я говорю об отношении. Тебе тридцать лет, ты здоровый молодой мужчина. Ты мог взять отпуск на складе и заняться своей квартирой сам. Но ты не взял. Потому что решил: проще позвать тёщу. Тёща приедет, тёща сделает, тёща потерпит. А потом вы будете рассказывать знакомым, как сами всё отремонтировали. Разве не так?
Дмитрий отвёл взгляд. Он не был плохим человеком. Работал, не пил, Марину любил, о ребёнке заботился. Но в нём жила эта привычная уверенность: если родня помогает, то так и должно быть. Мать обязана. Тёща обязана. Бабушка обязана. Не из злобы даже — просто так у него было устроено в голове.
— Татьяна Михайловна, — сказал он уже тише, — я не умею шпаклевать. И красить нормально не умею. На складе я могу за смену фуру разгрузить, там понятно, что делать. А здесь… я не строитель.
— Я тоже не строитель, Дмитрий. Я работаю в регистратуре.
Он ничего не ответил. Марина стояла возле стола, по-прежнему скрестив руки на груди.
— Мам, чего ты от нас хочешь? — спросила она наконец. — Чтобы мы на колени встали? Благодарственное письмо написали?
— Я хочу, чтобы вы признали простую вещь: я сделала для вас много. И это не было чем-то само собой разумеющимся. Это был мой выбор. Я могла отказаться и распорядиться своим отпуском по-другому.