И в тот же миг словно окаменела.
По дорожке к дому шла Дарья.
Она стала совсем другой. Полнее, ухоженнее, в дорогой светлой накидке, с кожаной сумкой в руке и на высоких каблуках. Волосы были аккуратно уложены, лицо тщательно накрашено. И всё же Елена Сергеевна узнала её сразу — не по одежде и не по лицу, а по походке. По тому, как она, волнуясь, привычно прикусывала губу. Эта детская привычка у неё, видно, так и осталась.
— Здравствуй, мама, — произнесла Дарья.
Голос звучал иначе: плотнее, увереннее, взрослее. Совсем не так, как шестнадцать лет назад.
— Здравствуй, дочка, — ответила Елена Сергеевна.
И сама удивилась своему спокойствию. Сказала так ровно, будто Дарья не исчезла на долгие шестнадцать лет, а всего лишь ненадолго вышла за хлебом и вернулась.
Марина перестала читать. Медленно подняла глаза от книги, посмотрела на незнакомую женщину у калитки, потом на бабушку, затем снова на гостью. И всё поняла почти сразу — по тому, как мелко затряслись руки у Елены Сергеевны.
Дарья подошла ближе.
— Марина, — сказала она, чуть задержав дыхание. — Я твоя мама.
Девочка не ответила. Только смотрела на неё, не моргая. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и глухо упала в траву.
— Я приехала за тобой, — продолжила Дарья уже твёрже. — Теперь всё изменится. У меня всё наладилось. Есть квартира, нормальная работа, устойчивый доход. Хватит тебе здесь… — она быстро обвела глазами двор, старенький дом, покосившийся забор. — Хватит жить в нужде.
Елена Сергеевна поднялась со скамейки. Вставала она медленно, с усилием, опираясь ладонью о край.
— Ты бы для начала поздоровалась как следует, — тихо сказала она. — Всё-таки шестнадцать лет прошло. Рассказала бы, где была, как жила.
Дарья слегка повела плечом.
— А что рассказывать? Жила. Работала. Поднималась. Открыла своё дело — салон красоты. Сейчас у меня всё в порядке. Поэтому Марину я забираю.
— Куда это ты её забираешь?
— К себе. В город. Там и школа другая, и возможности. Репетиторы, кружки, будущее. А здесь что? Старый клуб да ферма за околицей?
Елена Сергеевна перевела взгляд на внучку. Марина стояла белая как полотно, будто приросла к месту. В её глазах было столько испуга и растерянности, что у старухи сжалось сердце. Такой она девочку ещё никогда не видела.
— А у самой Марины ты спросила? — негромко произнесла Елена Сергеевна.
— Что значит спросила? — Дарья нахмурилась. — Она несовершеннолетняя. Я её мать. Мне виднее, как лучше.
— Мать? — голос Елены Сергеевны всё-таки дрогнул. — И когда же ты в последний раз была ей матерью? Когда ей шесть месяцев исполнилось? Или в тот день, когда уехала и исчезла на шестнадцать лет?
Дарья вспыхнула, словно её ударили.
— А чего ты от меня ждала? Чтобы я тут сгнила? Молодая, без образования, с младенцем на руках? Да я бы в этой дыре пропала! Я её не на улице оставила — я оставила её тебе. Ты ей родная бабушка. Это была твоя обязанность!
— Обязанность, — медленно повторила Елена Сергеевна. — Вот как.
Она замолчала. Потом снова опустилась на скамейку. Лицо у неё вдруг потускнело, стало серым и усталым, будто за несколько минут она постарела сразу на десяток лет.
— Ладно, — сказала она после паузы. — Не будем стоять во дворе. Марина, иди в дом. И ты, Дарья, заходи. Разговор всё равно будет не короткий.
Через несколько минут они сидели на кухне за старым столом. Три женщины. Три поколения. И между ними — шестнадцать лет молчания.
Дарья говорила долго, быстро, настойчиво. Рассказывала, как тяжело ей пришлось, как начинала буквально с нуля, как бралась за любую работу, пока не смогла открыть своё дело. Говорила, что теперь у неё есть возможность обеспечить Марине нормальную жизнь: сильную школу, дополнительные занятия, подготовку к поступлению, университет. Повторяла, что девочке нечего делать в этой глуши, что село — это вчерашний день, а у Марины должно быть настоящее будущее.
Елена Сергеевна слушала молча. Только под столом её пальцы были сцеплены так крепко, что костяшки побелели.
— Я слышу тебя, Дарья, — сказала она наконец. — Ты выбралась, устроилась. Хорошо. Я за тебя рада. Но Марина — не вещь. Не чемодан, который можно оставить на хранение, а потом забрать, когда стало удобно.
— Мама, ты вообще понимаешь, что говоришь? — резко вскинулась Дарья. — Какой чемодан? Это мой ребёнок! Я её родила!
— Родила, — спокойно кивнула Елена Сергеевна. — А растила её я. И это не одно и то же.
— Да в чём разница-то?
— Разница большая. Родить — это девять месяцев. А вырастить — шестнадцать лет. Шестнадцать лет недосыпа, тревоги, болезней, школьных тетрадей, слёз и радостей. Шестнадцать лет, когда себе покупаешь в последнюю очередь, а ребёнку — в первую. Когда она болела, я ночевала рядом с ней в больнице. Когда она пошла в первый класс, я собирала ей портфель и гладила белые банты. Когда она ночью плакала, потому что у неё нет мамы, я сидела возле неё и врала, что мама любит, что мама обязательно приедет. А мама не приезжала. Даже открытки на день рождения ни разу не прислала.
Дарья опустила взгляд. На скулах у неё проступили неровные красные пятна.
— Я деньги передавала, — глухо сказала она. — Через соседку. Три раза.
— Помню. Три перевода за шестнадцать лет. Всего около трёх тысяч гривен. Спасибо и на этом.
— Я не могла больше! У меня самой ничего не было!
— А позвонить ты тоже не могла? Просто набрать номер и спросить, жива ли твоя дочь? Как она учится? Чем болеет? Что ей нужно? Для этого не требуются большие деньги.
Дарья сжала губы и промолчала.
— Ты не знаешь её, Дарья, — продолжила Елена Сергеевна уже тише. — Совсем не знаешь. Не знаешь, что она боится грозы. Что любит Лесю Украинку и терпеть не может физику. Что от клубники у неё сыпь. Что иногда она плачет по ночам, и тогда я встаю и иду к ней.