Елена Сергеевна забрала Марину к себе, когда малышке едва исполнилось полгода.
На дворе стоял лютый февраль. Морозы держались такие, что воздух звенел, почти под сорок. В старом доме печку приходилось растапливать каждые пару часов, но холод всё равно пробирался из щелей и скапливался по углам. Дарья, дочь Елены Сергеевны, сидела на кухне, прижав к ногам дорожную сумку, и плакала так, будто сил у неё больше не осталось.
— Мам, я так не выдержу, — всхлипывала она, захлёбываясь слезами. — Не могу я тут жить. Я здесь зачахну. Мне всего двадцать два, а ощущение, будто я уже старая. Поеду в город. Устроюсь как-нибудь. А потом Маринку заберу.
— И куда ты с младенцем подашься? — тихо спросила Елена Сергеевна. — У тебя там ни жилья, ни работы, ни родни.
— Найду, — упрямо сказала Дарья. — Я молодая, справлюсь. Ты только пока посмотри за ней. Совсем недолго. Полгода… ну, может, год. Встану на ноги — и сразу приеду за дочкой.
Елена Сергеевна молча смотрела на неё. Совсем ещё девчонка — двадцать два года. Красивая: светлые волосы, тёмные глаза. Мужчина, от которого она родила, исчез ещё до появления ребёнка, да и имени его в семье толком не знали. А Дарья с детства была такая: вспыхнет, загорится, кинется куда-то — и так же быстро остынет.
— Хорошо, — наконец произнесла Елена Сергеевна. — Езжай. А ребёнка оставляй здесь. Нечего ей по дорогам мотаться.
И Дарья уехала.
В тот же день, уже ближе к сумеркам. Наклонилась, поцеловала маленькую дочь в лоб, сунула матери в ладонь сто двадцать гривен — всё, что у неё оставалось, — и пошла на автобус. Елена Сергеевна стояла на крыльце, прижимая Марину к груди, и долго смотрела вслед дочери, уходившей по заметённой снегом дороге. Маленькая фигурка в красном пуховике, сумка на плече. У поворота Дарья остановилась, обернулась, махнула рукой — и скрылась из виду.
Ни через полгода, ни через год она так и не вернулась.
Сначала Елена Сергеевна ждала.
Ждала письма, телефонного звонка, хоть какого-нибудь перевода. Но не было ничего. Дарья словно растворилась. Одна соседка потом обмолвилась, будто её видели в городе: то ли в Киеве, то ли ещё дальше. Работает где-то, крутится, живёт. Жива — уже хорошо.
А Елена Сергеевна осталась с младенцем на руках.
Ей тогда было сорок шесть. Мужа она похоронила пять лет назад: сердце прихватило на охоте, и спасти не успели. Так и жила одна — в деревянном доме, с огородом, курами и вечными заботами. Работала уборщицей в сельском клубе: мыла полы, вытирала пыль, иногда выходила вместо кочегара. Денег едва хватало на самое нужное. А Марине требовались молоко, подгузники, распашонки, тёплые вещи. Елена Сергеевна ужалась во всём и вертелась как могла.
Спала она по четыре часа в сутки. Поднималась затемно, в пять утра: печка, живность, огород. Потом спешила в клуб. Вечером всё начиналось заново — растопить, постирать, приготовить, убрать. Марина росла тихим ребёнком: редко плакала, часто улыбалась, тянула к бабушке ручонки. Елена Сергеевна качала её на руках и напевала старые песни — те самые, которые когда-то слышала от своей матери.
— Ничего, Мариночка, — шептала она над кроваткой. — Всё переживём. Вырастим тебя. Выучим. Станешь человеком.
Потом Марину определили в детский сад. Позже — в школу. Девочка оказалась смышлёной не по годам. Уже в пять лет читала по слогам, а стихи запоминала с первого раза. Учительница не раз говорила:
— Елена Сергеевна, у вашей внучки настоящий талант. Ей бы в хорошую школу, в город.
Елена Сергеевна только вздыхала. Какой город, если в кошельке пусто?
Но Марину она любила так, как умеют любить бабушки: не балуя бездумно и не покупая всё, на что ребёнок укажет пальцем. Это была другая любовь — глубокая, спокойная, жертвенная. Когда отдаёшь не то, что осталось лишним, а последнее: кусок хлеба, силы, здоровье, годы.
Когда Марине исполнилось десять, она однажды спросила:
— Бабушка, а где моя мама?
Елена Сергеевна сняла с плиты кастрюлю, вытерла руки о фартук и присела рядом.
— В городе, внученька. Работает.
— А почему она к нам не приезжает?
Елена Сергеевна долго не находила ответа.
— Не знаю, родная. Наверное, очень занята.
— А она меня любит?
Этот вопрос будто ударил Елену Сергеевну прямо в сердце. Острый, безжалостный, как нож. Она притянула девочку к себе, обняла крепко-крепко.
— Любит, — сказала она. — Просто у неё жизнь непростая. Но ты об этом не думай. У тебя есть я. И я тебя никому не отдам.
Марина замолчала. С тех пор о матери больше не спрашивала.
Так прошло ещё шесть лет.
Марине исполнилось шестнадцать. Она вытянулась, стала красивой, тонкой, с длинной русой косой и серыми глазами. Говорили, что внешностью пошла не в бабушку и не в мать, а в покойного деда. По характеру была тихой, но упрямой. Училась хорошо, по дому помогала без напоминаний: могла и дров наколоть, и воды принести, и на огороде управиться.
Елена Сергеевна к тому времени заметно сдала. В шестьдесят два спина уже не гнулась, как раньше, суставы ныли к перемене погоды, сердце порой начинало шалить. Но она держалась. Ради Марины.
Однажды июньским вечером они сидели на лавочке возле дома. Ветер был тёплый, в воздухе пахло черёмухой, солнце медленно опускалось за реку. Марина читала вслух Лесю Украинку, готовилась к экзамену по литературе. Елена Сергеевна слушала, прикрыв глаза, и едва заметно улыбалась.
И вдруг у калитки остановилась машина. Чёрная, дорогая, с номерами из другой области. Дверца хлопнула резко. Потом послышались быстрые шаги: каблуки застучали по утоптанной земле.
Елена Сергеевна, услышав чужие шаги, медленно открыла глаза.