Потом он опустил взгляд в распечатки. Переворачивал страницы медленно, будто надеялся, что на следующей всё окажется ошибкой. Жёлтые отметки тянулись одна за другой — строка за строкой, лист за листом.
— Я ещё в сервис звонила, — произнесла я. — Помнишь ту «стойку» за двенадцать тысяч? Так вот, там сказали, что тебя у них не видели с позапрошлого года.
Дмитрий аккуратно положил бумаги на стол. Пальцы у него едва заметно подрагивали.
— Сто сорок семь тысяч я уже перевела себе, — сказала я. — На свой счёт. Это не украденное. Это наши общие деньги. Ты ведь сам любишь повторять: «У нас всё общее». Помнишь? На свадьбе говорил. При гостях. При моей семье. При своей матери.
— Ты сняла деньги? — он поднял голову.
— Ты снимал их три года. А я сделала это один раз.
Он резко поднялся. Стул отлетел назад и глухо ударился о стену.
— Это мои деньги, Марина!
— Нет, Дмитрий. Когда тебе выгодно, у нас «всё общее». Когда я прошу на ремонт — денег нет. А когда ты несёшь конверт своей матери — внезапно это уже «твои». Так не бывает.
Он навис надо мной, а я осталась сидеть. Вставать не было никакого смысла.
— Я хочу, чтобы ты вернул восемьсот пятьдесят тысяч, — сказала я спокойно. — На общий счёт. До конца месяца.
— А если нет?
— Тогда я подаю на развод. И к заявлению прикладываю запись. Выписку. Расшифровку. Всё.
Он долго смотрел на меня. Так, будто видел впервые за все эти годы. На его пальце под кухонной лампой блеснуло обручальное кольцо. Оно давно стало ему мало: впивалось в кожу, оставляло красный след. Но он не снимал. Говорил: «Женатый мужчина выглядит надёжнее».
— Ты меня записывала?
— Записывала видеоняня. Я просто не стала стирать файл.
Дмитрий схватил телефон и вышел из кухни. Из коридора донёсся звук набираемого номера. Потом его голос — приглушённый, злой:
— Мам, она всё узнала. Вообще всё. У неё запись.
Я осталась за столом. Передо мной лежали три стопки бумаг: жёлтые выделения, красные пометки, итоговая сумма внизу.
За окном уже сгущались сумерки. В кроватке заплакала Полина. Я поднялась и пошла к ней. В коридоре Дмитрий стоял у стены с телефоном у уха. Когда я проходила мимо, он отвернулся.
Полина ухватилась за бутылочку обеими ручками. Её маленькие тёплые пальцы сомкнулись вокруг моего мизинца.
Из коридора всё ещё слышался голос Дмитрия. Он объяснял матери, что я «сошла с ума», что я «не так всё поняла», что он «старался ради семьи».
Ради семьи. Восемьсот пятьдесят тысяч — у мамы в шкафу. Ради семьи.
Через три дня позвонила Тамара Сергеевна. Не Дмитрию. Мне. На мой номер. Впервые за последние полгода.
— Марина, нам нужно поговорить.
— Говорите, Тамара Сергеевна.
— Дмитрий откладывал на будущее. Для детей. На тяжёлые времена. Ты должна это понимать. Мужчина обязан думать наперёд.
— Я бухгалтер, Тамара Сергеевна. Прекрасно знаю, что значит «откладывать». И так же прекрасно понимаю, что значит три года вытаскивать деньги из семейного бюджета и врать жене.
— Ну зачем сразу такими словами? Он же не чужой женщине носил. Он матери доверил.
— А мне не доверил. Собственной жене — нет. За двенадцать лет брака я не заслужила хотя бы знать, куда исчезают наши деньги?
На том конце повисла пауза. Потом она сказала:
— У мужчины должны быть личные накопления.
— И право на ложь тоже?
Тамара Сергеевна отключилась.
В тот вечер Дмитрий к ужину не вышел. Стоял на балконе и курил. Он бросил два года назад, но теперь снова потянулся к сигаретам. Егор сидел над тарелкой и водил вилкой по макаронам.
— Мам, вы с папой ссоритесь?
— Нет, — ответила я. — Мы разбираемся.
— А почему он теперь спит в зале?
— Пока ему так удобнее.
Егор поднял на меня глаза. Ему четырнадцать, но взгляд у него был уже совсем не детский. Он видел бумаги на кухне. Видел, как отец ходит по квартире молча. Видел, что по вечерам я больше не улыбаюсь.
— Мам, если что… я за тебя.
У меня перехватило горло. Я только кивнула и отвернулась к чайнику, чтобы он не заметил слёз.
Через две недели Дмитрий вернул деньги. Не всю сумму — семьсот восемьдесят тысяч. Сказал, что семьдесят «уже ушли». Я спорить не стала. Просто открыла таблицу и внесла строку: «Возврат — 780 000. Разница — 70 000. Не возвращено».
Он по-прежнему спит в зале на диване. Утром уходит раньше обычного, вечером возвращается позднее. Мы общаемся записками на холодильнике: «купи молоко», «забери Егора с секции в 17:00».
Тамара Сергеевна звонит каждый день. Но уже не мне — ему. Дмитрий берёт телефон и выходит на балкон. В детскую с разговорами он больше не заходит.
Наталья сказала, что я всё сделала правильно. Моя мама вздохнула и спросила, не слишком ли жёстко я поступила, ведь «можно было просто поговорить». Соседка Ольга поинтересовалась, почему у нас вечерами стало так тихо. Раньше Дмитрий включал футбол так, что слышал весь подъезд.
— Телевизор в ремонте, — ответила я.
Вчера на кухонном столе Дмитрий оставил открытку. Без конверта. Просто положил возле солонки. Внутри было написано: «Прости. Я хотел как лучше».
Я прочитала. Вернула открытку на место. И пошла кормить Полину.
Я не знаю, как лучше. Знаю только, как честно. А он — нет.
Я перегнула, когда сняла деньги и разложила перед ним распечатки? Или он сам довёл до этого — тремя годами лжи, тридцатью шестью конвертами и макаронами за двадцать гривен?