Я просила заменить её четыре раза: затирка давно стала почти чёрной, трещины расползались всё шире, а из-под раковины тянуло тяжёлой влажной гнилью. В ответ каждый раз одно и то же:
— Денег сейчас нет, Марин. Давай дотянем до лета.
Лето наступало, проходило, потом приходило следующее. А ванная всё так же осыпалась кусками.
Дважды я заводила разговор о новой стиральной машине. Старая ревела так, будто внутри неё молотили камни. Полина просыпалась от каждого отжима, поэтому я ставила стирку ночью, когда Дмитрий уезжал к матери на выходные.
— В следующем месяце посмотрим, — говорил он.
Только этот «следующий месяц» почему-то никогда не приходил.
В сентябре Егору понадобилась осенняя куртка. Я нашла приличную — по скидке, за тысячу шестьсот гривен. Дмитрий глянул на бирку и поморщился:
— Слишком дорого. Поищи что-нибудь попроще.
Я нашла. За тысячу сто двадцать. Через полтора месяца она разошлась по швам. Егор вернулся из школы, ничего не сказал, просто повесил её в прихожей. На плече зияла дыра — шов распустился почти на всю ладонь.
И всё это время у Тамары Сергеевны в шкафу лежали триста сорок одна тысяча шестьсот восемьдесят гривен.
Я заказала расширенную выписку по счёту за три года. Через час файл пришёл на почту. В обед распечатала его на работе. Двадцать три страницы. Я взяла жёлтый маркер и стала отмечать каждое снятие наличных.
Тридцать шесть ярких полос на двадцати трёх листах.
Аккуратно. Регулярно. Почти красиво.
Как бухгалтерский отчёт, только не о доходах, а о предательстве.
Я набрала Наталью с работы.
— Наташ, скажи честно. Если бы твой муж три года снимал деньги с общего счёта, никому не говорил и складывал их у своей матери, что бы ты сделала?
Она замолчала. На целых три секунды. Для Натальи это было почти вечностью.
— Мой бывший примерно так и поступил, — наконец сказала она. — Только не с деньгами, а с квартирой. Переписал свою долю на сестру. Поэтому он теперь и бывший.
— Я пока не о разводе. Я о деньгах.
— А я о справедливости, — жёстко ответила Наталья. — Верни своё, Марин. Тихо. Без предупреждений. А уже потом разговаривай.
Я отключила звонок и посмотрела на пачку выписок. Под офисной лампой жёлтые отметки будто светились.
Вечером Дмитрий вернулся домой как ни в чём не бывало. Разулся, кинул ключи на полку, прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал кефир, плеснул в стакан.
— Ты чего такая молчаливая? — спросил он, даже не повернувшись.
— Устала, — сказала я.
Он кивнул, словно этого ответа ему было вполне достаточно, и ушёл в комнату смотреть телевизор. Даже не оглянулся. Я осталась на кухне и слушала, как он щёлкает пультом. Первый канал. Второй. Третий. Потом остановился на футболе и прибавил звук.
А я сидела с калькулятором перед собой и думала, как за двенадцать лет брака мне ни разу не пришло в голову проверить наличные снятия. Ни разу. Потому что я доверяла. Потому что когда-то он сам сказал: «У нас всё общее, Марина». Сказал на свадьбе, при гостях, при своей матери, при моих родителях. Стоял с бокалом, улыбался, говорил красиво.
Общее.
Кроме денег, которые тихо уходили в шкаф к его маме.
На следующий день Дмитрий снова солгал.
Утром за завтраком он размазывал масло по хлебу почти прозрачным слоем. Он всегда так делал: «Масло нынче дорогое». И между делом произнёс:
— Марин, зарплату задерживают. Может, на неделю, может, на две. Ты пока с продуктами осторожнее, ладно?
Я как раз резала огурец Егору. Нож завис над доской.
— Насколько задерживают?
— Да кто его знает. Начальник сказал, какие-то сложности с контрактом. Бухгалтерия переводит частями, по очереди.
Бухгалтерия. Он рассказывал мне, бухгалтеру, про бухгалтерию.
Я прекрасно знала, как проходят зарплатные перечисления. Никаких «по очереди» там не бывает. Реестр отправляется в банк одним файлом.
— Хорошо, — спокойно ответила я. — Как-нибудь выкрутимся.
Потому что уведомление в банковском приложении я уже видела. Накануне, в 14:17: зачисление — сорок семь тысяч четыреста гривен. А утром, в 8:03: снятие наличных — двенадцать тысяч гривен. Банкомат на Берестейском проспекте. По дороге на работу.
Дмитрий посмотрел на меня с облегчением.
Вот этот взгляд. Раньше я принимала его за благодарность. Думала: ему приятно, что я не давлю, не устраиваю сцен, понимаю. А теперь видела другое. Облегчение человека, которого опять не поймали. Радость от того, что схема работает и можно продолжать.
— Может, макароны возьмёшь подешевле? — добавил он, поднимаясь из-за стола. — Те, по двадцать гривен. Нормальные же.
Макароны по двадцать гривен. Егор их терпеть не мог, говорил, что они развариваются в кашу. Но Дмитрий считал: нормально.
Он ушёл на работу. Я вытерла нож, положила его в ящик и опустилась на стул.
Днём позвонила Тамара Сергеевна. Дмитрий приехал на обед, оставил телефон на столе и ушёл в душ. На экране высветилось: «Мама». Четвёртый звонок за неделю.
Я не брала чужие телефоны. Никогда. Но на экран смотрела.
Раньше Тамара Сергеевна звонила редко. Раз в месяц, иногда реже. Поздравить с праздником, спросить про внуков, уточнить что-нибудь бытовое. А теперь — четыре звонка за семь дней. Слишком часто. Слишком заметно.
Дмитрий вышел из ванной, увидел пропущенный вызов и сразу перезвонил. Ушёл в детскую. Снова в детскую. И прикрыл дверь.
Я не стала включать видеоняню. В этом уже не было смысла. Я и без того понимала, о чём они говорят. О конверте. О том, что я ничего не заподозрила. О том, как удобно, когда жена годами верит каждому слову.
Вечером, когда Полина наконец уснула, а Егор устроился за уроками, я осталась одна на кухне.