Он уверял, что подобные детали, как правило, уточняют уже на следующем этапе. Марина не стала переходить на личности и ни словом не коснулась их общего прошлого. Она лишь спокойно шла по документам, пункт за пунктом, задавая точные вопросы, и под их тяжестью презентация, ещё недавно выглядевшая безупречной, начала заметно рассыпаться. Главный врач снял очки, долго водил по стёклам салфеткой, а затем предложил отложить подписание договора до внесения исправлений.
Когда заседание закончилось, Дмитрий настиг её возле лестницы. Дверь на площадку жалобно скрипнула, из окна тянуло влажным зимним холодом. Он встал перед ней слишком близко, и Марине пришлось сделать небольшой шаг назад.
— Марин, — сказал он негромко, с осторожностью, почти так, как когда-то. — Я не представлял, что ты работаешь здесь. И уж точно не думал, что ты станешь заведующей. Что сможешь так подняться.
— В клинике ко мне обращаются по имени-отчеству, — ровно ответила она. — И обсуждали мы не мою биографию, а ваш проект.
Дмитрий болезненно скривился. Потом заговорил о том, что в юности всё было куда запутаннее, что на него давила семья, что возможность уехать тогда казалась единственным шансом, который нельзя было потерять. Он говорил, будто оказался зажат между чувствами и будущим. Марина слушала молча, пока он не произнёс, что его, по сути, вынудили сделать выбор. В этой фразе она безошибочно услышала прежнюю слабость: Дмитрий снова пытался выглядеть не человеком, который предал, а жертвой обстоятельств.
— Вы могли прийти ко мне и сказать всё лично, — произнесла она тихо. — Могли хотя бы ответить на звонок. Но вместо этого отправили мать с заранее распечатанным согласием на прерывание беременности. Вашей подписи на том листе не было, зато каждое слово звучало так, будто его продиктовали именно вы.
Он открыл рот, но ответ так и не нашёл. Марина обошла его и спустилась по лестнице. Вернувшись в кабинет, она закрыла за собой дверь, опустилась в кресло и выдвинула нижний ящик стола. Внутри лежала старая открытка: на рисунке женщина в белом халате держала за руку мальчика с большим синим портфелем. Внизу неровными детскими буквами было написано: «Маме, которая умеет чинить головы и сердце». Тогда сыну было всего семь. Теперь Кириллу уже исполнилось четырнадцать.
Домой Марина добралась поздно вечером. На кухне горел свет, на плите стояла кастрюля с гречкой, а рядом, под крышкой, остывали котлеты. Кирилл сидел над учебником, но, едва она вошла, закрыл тетрадь. Было видно, что он ждал разговора. Главное он знал давно: тот мужчина исчез, когда узнал о беременности, и много лет никак не интересовался их жизнью. Марина никогда не прикрывала правду красивыми формулировками, хотя и не нагружала сына тем, что ему было рано знать.
— Он объявился? — спросил Кирилл, глядя не на неё, а в тёмное окно, где отражалась их маленькая кухня.
Марина сняла часы и положила их рядом с хлебницей. Ей хотелось ответить, что это неважно, что она сама со всем справится, как справлялась всегда. Но Кирилл уже не был маленьким ребёнком. Поэтому она сказала коротко: он приехал в клинику, пытается продвинуть проект и узнал её. Сын слушал без единого вопроса, только медленно водил пальцем по краю учебника.
— Он захочет со мной встретиться? — наконец спросил он.
— Возможно. Но решать будешь только ты. Я не стану тебя ни уговаривать, ни отговаривать.
Кирилл кивнул почти по-взрослому, однако в уголке его губ дрогнула старая детская обида. Марина заметила это мгновенное движение, и внутри снова отозвалась рана, которую годы работы, усталость и привычка держаться вроде бы давно затянули. Она сумела уберечь сына от нищеты, от чужих насмешек, от унизительных пустых строк в школьных анкетах. Но вычеркнуть пустоту, оставленную другим человеком, она не могла.
На следующий день в клинику приехала Кира, жена Дмитрия. Марина помнила её ещё по институту: дочь влиятельного чиновника, девушка в дорогом пальто, которая когда-то у ворот спрашивала, во сколько можно оценить любовь бедной студентки, если её достаточно купить билетом за границу. Теперь Кира вошла в кабинет без стука — с блестящей сумкой в руке и лицом, на котором ярость с трудом удерживалась под слоем дорогой косметики.
Она сразу перешла к обвинениям. Говорила, что Марина намеренно унизила Дмитрия на совещании, что пытается вернуть мужчину, у которого давно есть другая семья, что старая история придумана ради выгоды и давления. Марина слушала её, не поднимаясь из-за стола. Но когда Кира достала из сумки фотографии, разговор резко изменился. На снимках Кирилл выходил из школы, стоял у остановки, покупал сок в киоске.
— Вы следили за моим сыном, — сказала Марина, глядя на фотографии. — За несовершеннолетним ребёнком.
Кира попыталась усмехнуться, но улыбка вышла напряжённой и неуверенной.