Это случилось в понедельник утром. Максим с женой и детьми как раз собрался и уехал — к счастью, не через обещанные двенадцать дней, а уже через десять, потому что Оксане внезапно стало «слишком душно и жарко». На прощание Максим бодро заявил:
— Спасибо, всё было супер. Давайте следующим летом снова так же.
Я ничего не ответила. Андрей только коротко бросил:
— Созвонимся.
В тот же день я открыла общий семейный чат — тот самый, где обычно пересылали снимки с пляжа, обсуждали, кто когда «заскочит», и без особых церемоний планировали отдых в нашем доме. Я написала туда сообщение:
«Дорогие родственники, мы с Андреем рады, что вам нравится проводить отпуск у нас. Но для того чтобы всем было удобно и без недоразумений, мы составили расписание свободных недель и примерный перечень расходов на продукты и коммунальные услуги. Таблица висит на холодильнике, если кому-то нужно — отправлю фото. Просим заранее согласовывать даты приезда и помнить, что в августе у нас собственный отпуск, поэтому гостей в это время мы не принимаем».
После этого чат будто выключили.
Не на пару часов и даже не до вечера. Молчание длилось четыре дня. Для нашей родственной переписки, которая обычно звенела уведомлениями с утра до ночи, это было почти историческое событие.
На пятый день мне позвонила мама Андрея.
— Мариночка, — голос у Тамары Викторовны звучал осторожно, будто она заранее боялась меня обидеть, — что это вы там такое устроили? Мне Галина Андреевна звонила. Говорит, вы теперь решили на родне зарабатывать.
— Тамара Викторовна, мы ни на ком не зарабатываем, — спокойно сказала я. — Мы просто показали, во что нам обходятся постоянные гости. Это не счёт к оплате. Это информация, чтобы люди понимали реальность.
— Галина Андреевна очень переживает. Говорит, всегда считала вас близкими, а вы её в какие-то расчёты внесли.
— В расчёты внесены все, — ответила я. — Без исключений. Это не личная претензия, а обычная статистика.
Тамара Викторовна на несколько секунд замолчала. Она была женщиной умной и, пожалуй, единственной среди Андреевой родни, кто действительно видел ситуацию без обид и позы. Сама она приезжала к нам всего два раза, и оба раза — с багажником еды, с готовностью помыть за собой посуду и реальной помощью по дому, а не словами «ты скажи, если что».
— Марин, — наконец произнесла она, — я понимаю, что ты права. Правда понимаю. Но, может, форма какая-то слишком резкая? Можно было помягче?
— Тамара Викторовна, я шесть лет пыталась помягче. Мягко здесь никто не слышит.
Она тяжело вздохнула и завершила разговор.
А спустя ещё три дня на пороге появилась сестра Андрея.
Светлана жила в Днепре, работала в кадровом отделе большой торговой сети и отличалась такой прямотой, что рядом с ней многие начинали чувствовать себя виноватыми ещё до разговора. У нас она никогда не отдыхала: у неё была своя дача на берегу Днепра, а морской отпуск она терпеть не могла. Поэтому её внезапный визит во вторник, ровно в десять утра, стал для меня полной неожиданностью. Андрей в это время был на смене, дома я оставалась одна.
Я открыла дверь. Светлана стояла с небольшой спортивной сумкой на плече. Вид у неё был такой, будто она явилась не к брату в гости, а проверять склад перед ревизией.
— Привет, — сказала она без предисловий. — Я по делу. Покажи мне эту свою таблицу.
Я молча провела её на кухню.
Светлана остановилась перед холодильником, сняла очки, протёрла стёкла, снова надела и внимательно прочитала лист. Потом вернулась к началу и перечитала всё ещё раз. Только после этого повернулась ко мне.
— Ты правда считаешь, что это нормально?
— Да, — ответила я. — Абсолютно.
— Ты понимаешь, насколько это унизительно? — голос у неё оставался ровным, но в нём уже чувствовалось напряжение человека, который держит себя в руках из последних сил. — Ты повесила фактически прайс. В доме, куда приезжает семья. Родня. Ты посчитала, сколько воды они потратили.
— Я посчитала, сколько воды оплатили мы, — уточнила я. — Из нашего семейного бюджета. Из моей зарплаты бухгалтера и из зарплаты Андрея, инженера в порту. Мы не богачи и не благотворительный пансионат. Каждый лишний куб воды, каждый киловатт электричества — это деньги, которые мы могли бы потратить на себя, на ремонт, на отпуск, да хотя бы просто отложить.
— А отказать ты не пробовала? — спросила Светлана. — Если тебе так всё это невыносимо.
— Пробовала. Не помогает. Когда я говорю «нет», Андрей отвечает «да». Когда я говорю, что устала, мне обещают помогать. А помощь обычно выглядит так: гости торжественно сполоснули три тарелки и считают, что спасли меня от каторги. Потом они уезжают, а я ещё три дня отмываю дом.
Светлана сняла очки и потёрла переносицу — точь-в-точь как Андрей. Та же привычка, явно от отца.
— Знаешь, Марин, — сказала она уже тише, — я верю, что ты устала. И я не думаю, что ты всё выдумываешь. Но способ ты выбрала худший из возможных. Ты поставила людей в неловкое положение. Родственников приравняла к постояльцам какой-нибудь дешёвой гостиницы. Как будто они больше не имеют права просто приехать к своим.
— Светлана, а ты хоть раз была на месте этих «своих»? — спросила я. — Не тех, кто приезжает с чемоданом и планами на пляж, а тех, к кому приезжают? Ты знаешь, что такое в единственный выходной оттирать ванную после чужого ребёнка? Или в девять вечера бежать за хлебом, потому что гости съели всё до последней крошки и даже не подумали купить новый? Или уступать собственную спальню, а самой спать на раскладушке, потому что «вы же хозяева, вам не привыкать»?
Светлана ничего не ответила.
Я уже не могла остановиться:
— Я не ненавижу гостей. Я ненавижу то, во что превратился наш дом. Это больше не дом, а бесплатная перевалочная база у моря. Люди едут не к нам, не поговорить, не провести время вместе. Они едут пожить без оплаты, с удобствами и обслуживанием. Мы для них не близкие, Светлана. Мы обслуживающий персонал с семейной фамилией.
— Ты сгущаешь краски, — тихо сказала она.
— Нет. Я просто впервые называю вещи своими именами. В прошлом году тоже хватало примеров.