— Марина, ты только сразу не накручивай себя, — Андрей убрал телефон и перевернул его экраном к столу. — Максим звонил. В следующую субботу они приезжают. Все вместе, с детьми. На двенадцать дней.
Я так и застыла посреди кухни с пакетом кефира в руке. Потом медленно поставила его на столешницу и посмотрела на мужа. По лицу было видно: это не розыгрыш. Андрей вообще нечасто позволял себе шутки, а уж когда речь заходила о его родственниках, чувство юмора у него исчезало полностью.
— В следующую субботу, — повторила я, стараясь говорить спокойно. — То есть через четыре дня. Максим — это твой троюродный племянник из Полтавы? Тот самый, который приедет с женой и двумя детьми? Те самые, что прошлым летом расколотили садовый фонарь, а потом уверяли, будто он сам рухнул?
— Марин, ну что я должен был ему ответить? — Андрей беспомощно развёл руками. — Он уже билеты взял. Говорит, дети давно просятся к морю, а денег впритык. Они, мол, и на полу поспят, им ничего особенного не нужно.
Я опустилась на табуретку. Было второе июня. У нас как раз только начался тот короткий, драгоценный период тишины: я наконец сдала годовой отчёт, Андрей завершил объект в порту и оформил две недели отпуска. Наш дом, купленный шесть лет назад в тяжёлую ипотеку, стоял в посёлке под Одессой, примерно в двадцати минутах ходьбы от пляжа. Три комнаты, кухня и веранда — ничего роскошного, но для нас двоих вполне достаточно.
Когда мы только оформляли покупку, мать Андрея, Тамара Викторовна, ещё удивлялась: «И зачем вам такие хоромы? Вы вдвоём, дети уже взрослые». Зато очень быстро этот же дом в представлении всей родни превратился чуть ли не в семейную усадьбу, куда имеет право нагрянуть любой человек, который хотя бы однажды видел на фотографии Андреева деда.
И началось это, конечно, не сейчас. Уже в первое лето после переезда, когда мы сами ещё толком не разобрали коробки, позвонила Андреева двоюродная сестра Алёна. Она сказала, что они с мужем и младшим сыном будут проездом неподалёку и хорошо бы остановиться у нас дня на три. Мы согласились. Родня же, ненадолго, по-человечески. В итоге Алёна прожила у нас девять дней.
Её муж, высокий и почти всегда молчаливый Илья, целыми сутками залипал в телефоне, а семилетний Кирилл успел распахнуть все шкафы и изучить содержимое каждой полки. Алёна ходила по дому, умилялась: «Ой, как у вас чудесно, как же удачно вы всё купили», — но ни разу даже не спросила, чем помочь. После их отъезда я обнаружила четыре разбитые тарелки и исчезнувший пляжный зонт. Позже Алёна написала в общий семейный чат: «Спасибо за тёплый приём, было просто замечательно, на следующий год обязательно повторим».
И на следующий год повторили не только они.
К третьему лету у нас уже сложилось что-то вроде негласного расписания. В июне приезжала Андреева тётка, Галина Андреевна, обязательно с подругой. Подруга каждый сезон была новая, но требования у всех совпадали: отдельная комната и свежие полотенца через день. В июле появлялся троюродный брат Роман с женой и дочерью-подростком. Девочка могла стоять под душем по сорок минут, после чего бойлер показывал такую температуру воды, что мыться было уже невозможно. В августе объявлялся кто-нибудь из старых приятелей родителей Андрея, чаще всего вообще без предупреждения и с дежурной фразой: «Мы тут рядом оказались, решили заехать на минутку».
Денег с нас никто не просил. Возможно, так было бы даже честнее. От нас ожидали другого — обслуживания. Бесплатный пансион с трёхразовым питанием, развлечениями, экскурсиями и круглосуточной стойкой регистрации. При этом гости искренне были уверены, что оказывают нам честь своим присутствием. «Мы же к вам от всего сердца», — говорили они и расселялись так свободно, будто дом принадлежал им, а мы с Андреем просто временно выполняли обязанности персонала.
В первое лето я ещё старалась быть идеальной хозяйкой. Покупала фрукты, пекла пироги, возила всех на смотровую площадку, показывала рынок и рассказывала, на какой пляж лучше идти утром, а на какой вечером. На второй год во мне уже накопилась усталость. На третий я начала считать расходы. К четвёртому завела в телефоне таблицу: кто приезжал, когда, на сколько дней, сколько продуктов было куплено, сколько раз крутилась стиральная машина, насколько выросли счета за воду и электричество. Андрей однажды увидел эту таблицу и назвал меня занудой. Я сказала, что зануда — это тот, кто считает чужие деньги. А я считаю свои.
На пятый год я решила поговорить с мужем по-настоящему серьёзно. Это было в конце сентября, когда мы наконец остались вдвоём и сидели вечером на веранде. Я открыла свои записи и показала цифры. За сезон через наш дом прошли двадцать три человека. Дополнительные траты на продукты, воду, электричество и бытовую химию оказались выше, чем стоимость нашего собственного скромного отпуска.
— Марин, это же мои родственники, — сказал Андрей. — А значит, и твои тоже. Они к нам по-доброму, с душой, а ты их в таблицу заносишь, как коммунальные услуги.
— Они приезжают не с душой, Андрей, — ответила я. — Они приезжают с чемоданами. Душа не требует отдельное полотенце и не ворчит, что на завтрак снова каша, а не круассаны. Душа не занимает ванную на полтора часа, когда тебе через сорок минут нужно выходить на работу.
Андрей тогда обиделся, но не совсем на меня. Скорее на саму ситуацию. В глубине души он всё прекрасно понимал, просто не представлял, как это остановить. Для него отказать родне значило предать что-то важное из детства: те времена, когда двери в доме всегда были открыты, а люди помогали друг другу без лишних разговоров. Только в его представлении «открытые двери» означали: приехал — живи. А в моём всё выглядело иначе: приехал — помоги. Или хотя бы не мешай. Или, как минимум, сначала спроси, удобно ли нам вообще принимать гостей.
А в конце пятого лета случилась история, которую я запомнила особенно отчётливо: к нам приехала двоюродная племянница Андрея, Дарья, вместе с мужем.