Марина Сергеевна вошла в прихожую, даже не сняв заляпанные зимние ботинки.
Ей и в голову не пришло провести подошвами по коврику у двери. Снежная жижа, налипшая на обувь, сразу стала таять, и по светлому ламинату поползли мутные серые разводы.
— Добрый день, Марина Сергеевна, — сдержанно сказала Алина.
Она появилась из кухни, на ходу вытирая влажные руки о передник.
— Отойди, чего застыла, — резко бросила свекровь.
Женщина с явным отвращением стянула перчатки и швырнула их на обувную тумбу. В тусклом свете лампочки мелькнул массивный перстень с темно-красным камнем. Потом на крючке оказалась огромная кофта из старомодного кримплена, которую Марина Сергеевна обычно надевала под пуховик.
— Вы бы обувь сняли. Я утром только полы вымыла.
Алина взглядом указала на грязные следы.
— Ничего с тобой не случится, еще раз пройдешься тряпкой, — отрезала свекровь.
Она окинула невестку тяжелым, недобрым взглядом.
— Квартира, между прочим, моя. И разговор у меня к тебе есть. Важный.
Алина без слов отступила к кухонному столу. После смерти Кирилла каждый приход свекрови больше походил не на визит родственницы, а на придирчивую проверку.
Кирилла не стало чуть больше трех месяцев назад. Острая сердечная недостаточность — в тридцать шесть лет. Алина осталась вдвоем с восьмилетним Егором в этой двухкомнатной квартире. Жилье они купили семь лет назад: откладывали, урезали расходы, отказывали себе почти во всем. Но документы тогда оформили на Марину Сергеевну. Свекровь устроила такой скандал, что Кирилл уступил. Она твердила про свои льготы ветерана труда, про меньшие платежи, про то, что так надежнее, особенно если рядом вдруг окажется «какая-нибудь брачная аферистка».
Кирилл послушал мать. Все-таки родная кровь. А Алина в тот период была настолько измучена декретом, что сил на войну у нее просто не осталось.
— Значит, слушай сюда, Алина.
Марина Сергеевна тяжело опустилась на простой кухонный табурет. Тарелку с нарезанным яблоком она отодвинула подальше, будто та была чем-то грязным.
— Время идет. Пора бы тебе уже совесть иметь.
— Это вы о чем? — Алина машинально подтянула домашнюю кофту, сползшую с плеча.
— О том самом.
Свекровь устроилась за столом так, будто сидела в собственном доме, и поставила локти на столешницу.
— Моего Кирюши больше нет. Царство ему небесное. А ты тут пригрелась, живешь на всем готовом. Пользуешься чужим добром.
— Я ни на чем готовом не сижу, — негромко возразила Алина.
Она опустила глаза на ситцевую скатерть и изо всех сил старалась не сорваться.
— Я каждый день работаю. Коммунальные платежи оплачиваю вовремя. Егор ходит в школу. Мы живем так же, как жили при Кирилле.
— Коммуналку она оплачивает! — ядовито протянула Марина Сергеевна.
Она всплеснула руками, и перстень снова резко блеснул.
— Надо же, какая благодетельница нашлась! Да мой сын эту ипотеку на себе тащил! На двух работах надрывался, чтобы тебе, принцессе из вафельного коржа, удобно и тепло было!
— На каких двух работах, Марина Сергеевна?
Алина не выдержала и подняла на нее глаза.
— Он работал сутки через трое на проходной. Сидел там, разгадывал кроссворды и играл в телефоне.
— Зато работа была надежная! В дом деньги приносил! — зло рявкнула свекровь.
— Надежные десять тысяч гривен. И половину из них он отдавал вам на дачу. То вам новый забор срочно нужен, то теплицу из поликарбоната захотелось поставить. А мы здесь макароны по скидке покупали.
Алина сказала это резко, не дав свекрови перебить себя.
— Матери помогать — святое дело! Не то что вы, нынешние молодые, хитрые и расчетливые! Все только под себя гребете! Кирюша у меня был золотой человек: все в семью, все в дом!
Лицо Марины Сергеевны покрылось красными пятнами.
— Я тоже работала, — с нажимом произнесла Алина. — Я вышла из декрета, когда Егору было полтора года. Ночами писала тексты на заказ, пока они оба спали.
— Писала она! — свекровь презрительно фыркнула. — Да кому нужна эта твоя интернетная чепуха? За нее платят сущие гроши! Это мой сын тянул семью! А ты его выжала до последней капли! Если бы не твои вечные хотелки, сердце у него не сорвалось бы!
Ослепленная обидой и злостью, Марина Сергеевна выплеснула на невестку жестокое, ничем не подтвержденное обвинение и криво усмехнулась, будто сказала что-то неоспоримое. Алина сжалась, будто от удара, но заставила себя не ответить сразу.