— Год назад меня прямо на лесопилке прихватило, микроинсульт, — Андрей зашмыгал носом и принялся шарить по карманам, пока не вытащил мятый, давно не свежий платок. — Пока я в больнице валялся, компаньоны мигом всё прибрали к рукам: сказали, долги, бумаги, подписи… А Валерия с Дарьей, чтоб им пусто было, под капельницей сунули мне дарственную на трёхкомнатную квартиру на улице Шевченко. Я и не понял толком, что подписываю. Они её за неделю продали — и укатили в Одессу, гостиницу свою открывать!
— Надо же, Андрей, — произнесла я без усмешки, но с таким холодным спокойствием, от которого даже самой стало зябко. — А ведь это были твои родные, твоя кровь, твоя гордость. Разве Валерия не примчалась за тобой на том самом «Лексусе» почти за миллион шестьсот тысяч гривен, ради которого ты когда-то выставил нас за дверь без единой копейки?
— Да будь проклят тот день, Ирина! — он вдруг тяжело рухнул на колени прямо на блестящий керамогранит, и сотрудники офиса в испуге обернулись. — Бес попутал старого дурака! Они меня в какую-то сырую пристройку на окраине Сум поселили, пенсию по доверенности снимают, на звонки не отвечают… Я же там с голоду пропадаю! Возьмите меня назад, ради всего святого! Я хоть на коврике у вас на кухне лягу, слова не скажу. Юленька, ну ты же мне почти родная была, я же тебя с семи лет растил, кормил!
В холле стало так тихо, будто кто-то выключил весь шум мира. Только за стойкой еле слышно булькал кулер, выпуская пузырьки в прозрачную бутыль. Я смотрела на мужчину, который когда-то казался мне сильным, важным, почти непоколебимым, и не чувствовала уже ни злости, ни отвращения. Передо мной стояла выцветшая тень — человек, давно проигравший сам себе.
Юлия шагнула вперёд и незаметно оттеснила меня за свою спину. Точно так же она заслонила меня пять лет назад на пороге его квартиры.
— Поднимитесь, Андрей Сергеевич, — сказала она ровно. В её голосе было столько твёрдости, сколько бывает в стальных балках, на которых держится дом. — Не надо устраивать представление в моём офисе. Вы меня не кормили с семи лет. Вы двенадцать лет терпели меня рядом с собой как досадную обязанность и попрекали каждым куском хлеба, пока моя мама теряла здоровье, обслуживая вас и ваших дочерей. А в тот день, когда вы назвали меня прицепом и отказались помочь с последним семестром академии, вы сами выбрали себе такую старость.
— Юленька, ну оступился человек! — заныл Андрей, кое-как поднимаясь и хватаясь рукой за край журнального столика. — С кем не случается? Я всё понял, честное слово! Я на Валерию с Дарьей в суд подам. Мы с тобой квартиру отсудим, я потом всё на тебя перепишу, только не оставляйте меня в этой дыре! Врач сказал, мне уход нужен, питание на пару, лекарства дорогие… А вы вон как поднялись! Неужели вам для отца тарелки супа жалко?
— Мой отец умер для меня в три года в Сумах, — отчеканила Юлия. — А вы им никогда не были. Даже тогда, когда я по детской наивности рисовала вам открытки и старалась заслужить вашу улыбку.
Она достала из сумочки две купюры по тысяче гривен и положила их на край столика.
— Это вам на такси и на продукты на первое время. А по поводу суда с вашими родными дочерьми обратитесь в центр бесплатной правовой помощи или в соцслужбу. У нас с мамой есть своя семья. И в ней нет места людям, которые оценивают любовь по прейскуранту.
— Ирина, ну скажи ей хоть ты! — Андрей метнулся ко мне и попытался ухватить за рукав моего кашемирового пальто, но я резко отступила. — Ты же двенадцать лет была моей законной женой! Мы ведь не чужие, Ира. Неужели в тебе совсем не осталось простой женской жалости?
— Моя жалость закончилась в то утро, когда я отнесла в ломбард бабушкины серьги, чтобы спасти будущее своей дочери, Андрей, — ответила я негромко, глядя ему прямо в лицо. — Тогда ты сделал ставку на «родную кровь», пустил наши общие деньги на показуху и вышвырнул нас за борт. Ты сам заключил сделку со своей совестью. Счета по ней оплачены полностью. Мы тебе больше ничего не должны — ни супа, ни заботы, ни сочувствия, ни даже стакана воды.
Я взяла со столика те две купюры и вернула их Юлии.
— И эти деньги ему тоже не положены.
Юлия молча кивнула охраннику у входа. Крепкий молодой парень в форме подошёл к Андрею и без грубости, но вполне решительно взял его под локоть. Тот застыл, будто не сразу понял, что всё действительно закончилось. Потом его вывели за стеклянные двери — туда, на шумный октябрьский проспект, где ветер гонял по асфальту жёлтые листья.
Мы с дочерью вышли следом спустя минуту. Воздух был свежий, влажный, пах рекой, осенью и мокрой листвой. Андрей стоял у автобусной остановки и смотрел нам вслед потухшими глазами человека, который проиграл собственную жизнь в казино своего эгоизма.
— Ну что, мамуль, едем в торговый центр? — Юлия улыбнулась и взяла меня под руку, увлекая к своей новой белой «Мазде», купленной в кредит на её собственные, честно заработанные деньги. — Надо выбрать тебе чемодан для поездки во Львов. И ещё заедем в зоомагазин за паштетом для Зевса, а то наш рыжий барин вечером устроит нам оперу в трёх действиях.
— Поехали, родная, всё купим, — я прижалась щекой к её плечу и вдруг почувствовала, как внутри разливается тихое, долго выстраданное счастье. — Знаешь, я только сейчас до конца поняла одну простую вещь: лучше жить в съёмной каморке рядом с человеком, который отдаст за тебя последнее, чем во дворце с тем, кто считает тебя лишней. Мы выдержали, доченька. Выстояли. И теперь никто больше никогда не посмеет указывать нам наше место.