Андрей сообщение увидел почти сразу, но отвечать не стал. Зато во вторник вечером его будто прорвало: в телефон прилетела длинная, насквозь театральная тирада о том, что пожилая мать не обязана расплачиваться за мою «женскую гордость», что в доме у неё уже наполовину вынуты окна, а мой отказ пустить её на какие-то две недели — это не что иное, как эгоизм и мелкая месть за развод.
Я без всяких эмоций написала ему в ответ, что могу заказать Елене Сергеевне такси прямо к автовокзалу или помочь найти недорогой пансионат. Но впускать в свою квартиру людей, пусть даже знакомых, без предварительной договорённости я не собираюсь ни при каких обстоятельствах.
Однако в среду утром Елена Сергеевна всё равно приехала. Она вышла на перрон автовокзала с тяжёлым, явно старым чемоданом: оставаться в холодном доме, где вместо окон зияли пустые проёмы, пенсионерка попросту не рискнула.
Андрей встретил мать на машине, а минут через сорок на моей лестничной площадке появился он сам — тот самый незадачливый герой чужих обещаний.
Стоял он перед дверью один, переминался с ноги на ногу и нервно мял в руках тот самый забытый пакет из-под сетевых шнуров. А в это время его продрогшая мать сидела внизу, в уже остывающем салоне автомобиля под моими окнами.
— Марина, ну прояви хоть немного человеческого благородства, — начал он с порога, стараясь говорить проникновенно. — Пусти маму хотя бы на четыре дня. Я за это время срочно что-нибудь придумаю. Ей сейчас реально некуда деваться с вещами.
— Очень интересно, Андрей, — я посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — И какое именно чудо должно случиться за эти четыре дня в твоей съёмной реальности?
Под моим взглядом он быстро потерял уверенность. Немного помолчал, отвёл глаза и всё-таки выдал свой блестящий план. Оказалось, он рассчитывал, что за несколько дней мы с Еленой Сергеевной посидим за одним столом, вспомним прежние времена, оттаем, привыкнем друг к другу, и вопрос её двухнедельного проживания как-нибудь сам собой перестанет быть проблемой.
Я прямо спросила, почему его внезапно проснувшаяся сыновняя забота не позволяет отвезти родную мать в съёмную квартиру к любимой Полине. Или, на худой конец, снять для неё небольшой номер в приличной гостинице неподалёку от её посёлка.
Андрей поморщился так, будто я предложила ему вырвать зуб без обезболивания. У Полины, как выяснилось, места совершенно не было. А платить за гостиницу из собственного кармана он, конечно же, не планировал.
— То есть ты сам выдернул пожилую женщину из дома, пообещал ей чужой уют, а теперь хочешь, чтобы за твою ложь расплачивалась я? — отчётливо произнесла я, сложив руки на груди.
Он тут же вспыхнул и начал с пафосом перечислять свои великие заслуги передо мной десятилетней давности. Вспомнил, как когда-то помогал менять смеситель. Приплёл даже давнюю поездку с моей тётей в санаторий, будто это давало ему пожизненное право распоряжаться моей квартирой.
Я ответила спокойно: все те бытовые просьбы обсуждались заранее, вслух и решались по взаимному согласию. Никто никого тогда не ставил перед фактом и не привозил к двери человека с чемоданом, ожидая, что я молча приму чужую проблему на себя.
В самый разгар этого разговора у Андрея зазвонил телефон. Судя по его лицу, звонила мать. Елена Сергеевна, замерзающая в машине, настойчиво спрашивала, сколько ещё ей предстоит сидеть в закрытом салоне и ждать неизвестно чего.
Андрей опустил голову, тяжело выдохнул и уже почти просительным тоном попросил меня хотя бы спуститься во двор. Мол, пусть мать увидит меня лично и не подумает, будто я питаю к ней какую-то личную неприязнь.
Я накинула ветровку и вышла из квартиры.
Елена Сергеевна сидела на переднем пассажирском сиденье. Она зябко куталась в пуховый платок и прижимала к коленям объёмный старомодный ридикюль, словно боялась, что и его у неё сейчас отнимут.
Заметив меня, она торопливо опустила стекло и смущённо заговорила первой:
— Мариночка, ты, ради бога, не сердись на меня. Если бы я хоть словом знала, что вы официально разошлись, меня бы возле твоего подъезда и близко не было.
Я мягко улыбнулась ей и сразу сказала, что лично к ней у меня нет никаких претензий.
После этого Елена Сергеевна повернулась к сыну. Голос у неё стал совсем другим — твёрдым, холодным, почти металлическим.
— Андрей, где я сегодня ночую?
Он начал что-то невнятно бормотать про временные сложности, про то, что сейчас всё решит, что надо только немного подождать. Но мать оборвала его без малейшей жалости:
— Думать и искать варианты взрослому мужчине нужно было до того, как покупать мне билет на автобус.
У капота развернулась настоящая семейная разборка. Андрей краснел, злился, огрызался и жаловался, что обе женщины будто сговорились и читают ему нотации, как провинившемуся школьнику. Елена Сергеевна, не повышая голоса, требовала одного: немедленно назвать точный адрес, где она сможет переночевать уже сегодня.
Я стояла чуть в стороне и молча смотрела на эту сцену. Вмешиваться не хотелось. Более того, я впервые даже не чувствовала привычного внутреннего порыва всё уладить, всех примирить и снова стать удобной для чужих решений.
Раньше я бы наверняка сдалась. Мне стало бы жалко пожилую женщину, я открыла бы дверь, поставила чайник, достала постельное бельё и, как обычно, взвалила бы чужую неразбериху себе на плечи.
Но в этот раз я слишком хорошо понимала цену подобного мнимого благородства.