Возле широкого подоконника в пустоватом, эхом отдающем коридоре районного РАГСа мой официальный муж, как ему показалось, выбрал идеальную сцену для торжественного прощального монолога.
До того момента, как откроется нужный нам кабинет, оставалось ровно десять минут, и Андрей счёл, что это время нельзя тратить впустую. Он решил употребить его на восстановление собственного задетого мужского достоинства:
— Как только получишь свидетельство, сразу вернёшь себе девичью фамилию и окончательно уйдёшь из нашей семьи, — произнёс он сухо, холодно и с таким видом, будто выносил мне приговор. При этом смотрел не на меня, а куда-то поверх моей макушки. — Маме я сам всё объясню. Подробно, понятно и без твоих ненужных добавлений.
Я без споров, возражений и даже без паузы спокойно кивнула.
Такая быстрая уступчивость Андрея явно сбила с толку. Он нахмурился, словно заранее приготовился к другой сцене: слезам, дрожащему голосу, театральному отчаянию и моим попыткам до последнего отстоять право носить фамилию Громова. Несколько секунд он смотрел на меня почти недоверчиво, затем резким движением одёрнул воротник своего драпового пальто и с демонстративной решимостью направился к двери кабинета. На подоконнике после него остался смятый талон электронной очереди. Я молча подняла бумажку с пластикового подоконника и перед самым входом к регистратору протянула её мужу.
Под одной крышей мы с ним прожили восемнадцать лет — долгих, плотных, наполненных разными событиями.
Его звучную семейную фамилию я взяла в день свадьбы легко и без внутреннего сопротивления. В двадцать два года мне действительно хотелось стать частью большого, крепкого, будто навсегда скреплённого рода. За почти два десятилетия я успела освоить тот самый пышный заливной пирог с брусникой, который так любила его мать, выучила привычки мужа до мелочей, знала, в каком ящике он в очередной раз оставил важные бумаги, и безошибочно понимала разницу между его брошенным на ходу «задержусь на пять минут» и настоящим обещанием прийти к горячему ужину. Какая именно фамилия будет напечатана в моих документах после визита в ЦНАП, прошлые годы не отменяла и не стирала. Но держаться за чужие буквы, когда всё остальное уже разрушено, я тоже не собиралась.
Инициатива развода принадлежала исключительно Андрею.
Когда у него началась связь на стороне, он почти четыре месяца пытался жить сразу в двух реальностях. Ловко перемещался между двумя адресами, прикрываясь то срочными переработками, то поломкой служебной машины, то внезапными задержками. О его второй жизни я узнала не из случайно оставленного открытым мессенджера и не благодаря жалостливым подругам, решившим открыть мне глаза. В один вечер Андрей просто вошёл на кухню, опустился на табурет и сообщил, что больше не может нести на себе тяжесть обмана. За эту позднюю откровенность я, как ни странно, была ему благодарна. Но за месяцы трусливого молчания уважение к нему во мне угасло окончательно.
Светлая двухкомнатная квартира, где прошла вся наша супружеская жизнь, принадлежала мне одной. Я получила её в наследство от бабушки ещё задолго до знакомства с Андреем.
Он когда-то переехал ко мне почти без вещей, прямо из заводского общежития. Потом мы понемногу собирали деньги на мягкую мебель, меняли старую чугунную плиту, ссорились из-за открытой форточки и сквозняков, а потом неизменно мирились за чашкой свежего чая с мелиссой. Теперь же Андрей собирался начинать новую главу с тридцатилетней Полиной, которая снимала жильё на другом конце города. С видом человека, делающего мне великое одолжение, он пообещал освободить мои шкафы окончательно к ближайшим выходным.
О своей матери он вспомнил только у того самого холодного окна в РАГСе. Тогда я наивно решила, что он просто боится неприятного разговора. Елена Сергеевна давно перешагнула за шестой десяток и жила в собственном деревянном доме в тихом пригороде. Наши отношения со свекровью всегда держались на ровном, уважительном нейтралитете — без показной нежности, но и без вражды. Она иногда приезжала в город, я исправно помогала ей полоть ягодные грядки, а самые серьёзные споры между нами возникали разве что из-за того, сколько лаврового листа и чеснока нужно класть в банки с солёными огурцами. Для пожилой женщины моя фамилия, как мне казалось, значила в сто раз меньше, чем для её самолюбивого сына.
В пятницу вечером Андрей размеренно таскал свои вещи вниз, к заранее заказанному грузовому такси.
Я поставила крепкий чай и помогла ему подписывать картонные коробки, в которые он сложил зимние сапоги для рыбалки, перфоратор, тёплые куртки и прочие нажитые за годы мелочи.
В этой суматохе мне вдруг вспомнился ценный совет соседки по лестничной площадке. За два года она пережила три больших переезда и уверяла, что при серьёзных сборах нельзя писать на скотче бесполезные слова вроде «разное» или «нужное». Её главное правило звучало просто: каждую коробку следовало помечать сразу со всех сторон.