Дмитрий уже пятый год крутил баранку в такси. Раньше он работал слесарем-механиком в автобусном парке, но предприятие развалилось, людей распустили, и пришлось выкручиваться. Сначала брал машину в аренду, потом наскрёб на подержанный седан, выплатил за него долг, а позже решился на новый автомобиль. Жёлтый «Солярис» с шашечками на крыше, конечно, не роскошь, зато свой, надёжный, на ходу. Он и кормил.
Жизнь у Дмитрия Сергеевича текла спокойно, без особых радостей и больших потрясений. Жена ушла от него три года назад: устала от того, что муж всё время в рейсах, а денег всё равно едва хватало. Детей у них так и не появилось. Жил он в съёмной однокомнатной квартире на окраине районного центра. Из развлечений оставались разве что радио в машине да нечастые разговоры с мужиками в гаражах.
На судьбу Дмитрий не роптал. Он вообще относился к тем людям, которые принимают жизнь такой, какая она есть: без лишних ожиданий, без зависти к чужому достатку и без привычки жаловаться. Работа имеется — уже неплохо. Здоровье не подводит — совсем хорошо. А остальное, как он считал, со временем приложится.
В тот октябрьский день небо с утра затянуло серой мокрой пеленой, и сыпал снег пополам с дождём. Дмитрий стоял возле вокзала, грел руки о крышку термоса, прихлёбывал кофе и ждал вызова. Телефон коротко пискнул: заказ с окраины, частный сектор. Он нажал «принять» и выехал.
Дом, к которому привела навигация, оказался старым и немного просевшим набок. Краска на оконных рамах облупилась, калитка держалась на честном слове. У входа ждала пожилая женщина — крошечная, согнутая годами, в тёмном пальто и сером платочке. В одной руке она держала потёртую сумку. Дмитрий вышел из машины и помог ей устроиться на заднем сиденье.
— Куда вас отвезти, бабушка?
— На кладбище, сынок. К Покрову… годовщина у меня сегодня.
Говорила она негромко, но отчётливо, без старческого дребезжания в голосе. А глаза у неё были светлые, почти голубые, только словно затянутые тонкой плёнкой давней, не отпущенной боли.
Они тронулись.
Кладбище находилось за городом: сначала километров пятнадцать по трассе, потом ещё несколько по разбитой грунтовой дороге. В салоне стоял запах сырой шерсти, холодного воздуха и каких-то старомодных духов. Старушка сидела ровно, не прислоняясь к спинке, а сумку бережно держала на коленях.
— Вы не переживайте, — вдруг сказала она, будто оправдываясь. — Я рассчитаюсь. Деньги у меня есть, пенсию вчера получила.
— Да я и не переживаю, — ответил Дмитрий. — Честно говоря, мог бы и просто так довезти. Вам самой тяжело, наверное? Ноги, видно, болят, идёте с трудом.
— Болят, сынок. Восемьдесят три — это тебе не шутки. Когда-то я бегом бегала, а теперь вот…
Она тихо вздохнула. Дмитрий бросил взгляд в зеркало: женщина смотрела в боковое окно на мокрые поля, тёмные посадки и редкие дома, мелькавшие вдоль дороги.
— Сын у меня был… — неожиданно произнесла она. — Один-единственный. Артём. Погиб в аварии. Уже двенадцать лет прошло, а мне всё кажется — вчера случилось.
— Соболезную, — негромко сказал Дмитрий и замолчал. Он не знал, какие слова в таких случаях правильные. Его никто этому не учил.
— Хороший он был у меня, — продолжила старушка. — Инженером работал. В Киеве, в проектном институте. Жениться не успел. Всё говорил: «Мама, сначала квартиру куплю, тогда уже…» И ведь купил. Трёхкомнатную, хорошую, почти в центре. Мебель завёз, я ему шторы сама сшила. А через месяц его не стало. На трассе разбился. Гололёд был.
Она умолкла. Дмитрий вёл машину и думал о том, что за его спиной сидит человек, у которого когда-то отняли самое главное. И даже двенадцать лет спустя эта потеря никуда не делась.
На кладбище было пусто и сыро. Дмитрий выключил двигатель, вышел первым и помог старушке выбраться из машины. Она оперлась на его руку — лёгкая, почти невесомая.
— Вы меня не ждите, сынок. Я, может, надолго. Я сейчас заплачу…
— Не надо, — мягко остановил её Дмитрий. — Я вас подожду.