Андрей ушёл из жизни в феврале — так же неслышно, как прожил свои годы. После обеда прилёг, будто на минутку, и больше уже не открыл глаз. Доктор сказал коротко: сердце не выдержало, износилось, как старый ремень. А я сидела на кухне, обхватив ладонями его уже холодную чашку, и никак не могла привыкнуть к мысли, что за тридцать восемь лет брака так и не научилась пить чай, если напротив нет его.
Андрей был человеком порядка и повторений. Подъём — ровно в шесть, газета — за завтраком, борщ — по четвергам. А вечером, минута в минуту, в семь, он натягивал свою потёртую брезентовую куртку, брал термос и уходил. На мой вопрос отвечал неизменно:
— К машине.
Машина у нас и правда имелась — старая «копейка» восемьдесят второго года. В последний раз она выезжала со двора ещё в те времена, когда Дмитрий не сходил с газетных полос и телевизионных новостей. Но Андрей возился с ней так усердно, словно наутро собирался отправиться через всю Украину к Чёрному морю.
Я в его дела не вмешивалась. Моя мать всегда говорила: у мужчины должна быть своя берлога. Пусть уж лучше в гараже железом гремит, чем по рюмочным шляется. Со временем я и сама привыкла к этим одиноким вечерам. То вязание доставала, то сериалы включала, а иной раз просто сидела в тишине и даже радовалась ей. Что скрывать: когда проживёшь с человеком под одной крышей столько лет, тишина тоже становится почти родственницей.
Познакомились мы на заводе, в шестьдесят восьмом. Я тогда трудилась в заводской столовой, а он — в цеху. Обедать Андрей приходил всегда под конец, когда шумная толпа уже расходилась. Садился в самый угол и ел молча, почти не поднимая взгляда от тарелки. Я заметила одну странность: горбушку хлеба он никогда не доедал. Осторожно клал её обратно в корзинку, будто оставлял кому-то про запас.
Однажды я не удержалась, подошла и спросила, почему он всё время откладывает хлеб. Андрей покраснел до ушей, совсем как мальчишка, застигнутый за шалостью, и пробормотал:
— В детстве голодал. Рука не поднимается выбросить. Может, кому нужнее будет.
Разговор вышел короткий, почти никакой. А я почему-то запомнила ту горбушку навсегда. И когда через полгода он, запинаясь от волнения, пригласил меня в кино, я согласилась. Не потому, что он был писаным красавцем. Просто человек, который бережёт кусок хлеба для незнакомого, не может быть дурным.
Свататься Андрей явился почти без речей. Принёс моей матери сирень, встал у порога и только переминался с ноги на ногу. Мама потом подшучивала:
— Ирина, жених у тебя, часом, не немой?
А я отвечала:
— Зато врать не умеет.
И ведь не ошиблась. За всю нашу жизнь Андрей ни разу не поймался на обмане. Только потом оказалось: не соврать — ещё не значит рассказать всё до конца.
Ключ от гаража он держал отдельно. Не на общей связке, как все остальные, а на тонкой цепочке, с медным брелоком в форме якоря. Я как-то спросила, с чего вдруг якорь, если моря мы толком и не видели. Андрей лишь усмехнулся, спрятал ключ в карман и ничего не объяснил.
После похорон я три недели не могла заставить себя подойти к гаражу. Боялась, хотя сама не понимала чего именно. Наверное, увидеть на гвозде его брезентовую куртку и снова разрыдаться. Потом сын, Максим, сказал, что старую «копейку» можно бы продать на запчасти, и протянул мне руку:
— Пойдём, мама. Посмотрим, что там осталось.
Цепочку с якорем я нашла в кармане его выходного пиджака. Медный брелок лёг в ладонь тяжёлым ледяным комком, и от этого холода у меня снова сжалось сердце. Я молча накинула пальто, сунула ключ в карман и пошла вместе с Максимом к гаражу.