Когда Наталья собиралась на целый месяц уехать к младшей сестре, больше всего её тревожила вовсе не квартира.
А цветы.
С жильём всё было понятно: дверь запереть, краны перекрыть, окна проверить, плиту выключить, холодильник заранее разобрать и разморозить. Но растения — другое дело. Они живые. Им нельзя приказать: «Потерпите четыре недели, я скоро вернусь».
На подоконниках у Натальи теснились фикусы, два спатифиллума, старенький декабрист, доставшийся ей ещё от матери, а в углу комнаты раскинулась огромная монстера. Эту монстеру Наталья давно уже воспринимала почти как родственницу: она пережила два ремонта, развод, отъезд сына в другой город и даже ту зиму, когда в доме почти не было отопления.
Уезжать пришлось без долгих сборов.
У младшей сестры в Полтаве была операция. Не смертельно опасная, но такая, после которой рядом обязательно нужен кто-то свой: помочь добраться до больницы, купить продукты, разобраться с бумагами, сварить нормальный суп и не позволять больной упрямо повторять, что она «и сама как-нибудь справится».
Сын Натальи, Кирилл, сразу предложил:
— Мам, я могу раз в неделю заезжать.
— После работы через весь город? Ты и так приходишь без сил.
— Но цветы же надо поливать.
— Им одного раза в неделю мало.
Подруга жила слишком далеко. Коллег просить было неудобно, да и они находились не ближе. В итоге оставался самый очевидный вариант — соседка напротив, Лариса Юрьевна.
Лариса Юрьевна обитала на той же площадке. Ей было около шестидесяти двух: бодрая, разговорчивая, вечно с хозяйственной сумкой в руке и с удивительным умением быть в курсе всего, что происходило в подъезде. Наталья относилась к ней спокойно и ровно: здоровалась, иногда занимала соль, порой приносила лишние яблоки с дачи. Не подруга, конечно, но вполне нормальная соседка.
Когда Наталья попросила её присматривать за цветами, Лариса Юрьевна даже изобразила лёгкую обиду — мол, почему же к ней не обратились раньше.
— Наталья, ну что вы такое говорите! Конечно, буду поливать. Мне это совсем не трудно. Мы ведь соседи.
— Я оставлю вам расписание. Там всё просто: эти — раз в три дня, монстеру понемногу, декабрист не заливать.
— Ой, да я с цветами всю жизнь вожусь. Не волнуйтесь вы так.
— И ключи вам дам. Только, пожалуйста, заходите именно полить растения. Остальное я перед отъездом сама уберу.
Лариса Юрьевна посмотрела на неё так, словно Наталья сказала что-то неприличное.
— А чем же мне там ещё заниматься?
Наталья смутилась.
— Я не это хотела сказать.
— Да понимаю я, понимаю. Сейчас ведь люди никому не доверяют.
Слова прозвучали вроде бы спокойно, без прямого упрёка, но после них на душе всё равно остался неприятный след.
Перед дорогой Наталья подготовила квартиру почти педантично. Перекрыла воду в ванной и на кухне, вынесла мусор, документы спрятала в закрывающийся шкафчик, на столе оставила записку: «Цветы: вторник, пятница, воскресенье». Рядом поставила маленькую лейку.
Ключи она передала Ларисе Юрьевне в конверте.
— Если вдруг что-то случится, сразу мне позвоните.
— Да что там может случиться? — соседка беспечно махнула рукой. — Езжайте и ни о чём не думайте.
Первые семь дней всё действительно шло прекрасно.
Лариса Юрьевна присылала фотографии растений и короткие сообщения:
«Полила».
«Монстера держится молодцом».
«Ваш декабрист жив и здоров».
Наталья отвечала благодарностями, ставила сердечки и иногда уточняла, всё ли тихо в подъезде.
— Тихо, — писала соседка. — Только у Петровых собака опять воет.
На второй неделе сообщения стали подробнее.
«Зашла, заодно чуть проветрила. У вас там душновато».
«На кухне кран будто бы капнул, я проверила».
«В спальне штору поправила, а то солнце прямо на цветок било».
Наталья перечитывала эти строки и чувствовала, как внутри появляется лёгкое беспокойство.
С одной стороны, ничего плохого Лариса Юрьевна не делала. Наоборот, будто заботилась.
С другой — просьба была совершенно конкретная: только поливать цветы.
Наталья написала:
«Лариса Юрьевна, спасибо вам большое, но проветривать не нужно. Я специально закрыла окна перед отъездом».
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Да я всего на пять минут. Смотрю, как за своей квартирой».
Вот это «как за своей» Наталье тоже не понравилось.
Но спорить она не стала. Сестра после операции капризничала, нужного лекарства в аптеке не оказалось, в больнице куда-то потеряли выписку. На фоне всей этой суеты выяснять отношения из-за пятиминутного проветривания казалось мелочным и неуместным.
К концу месяца сообщения Ларисы Юрьевны стали звучать уже почти по-хозяйски.
«У вас в прихожей лампочка тусклая, надо бы заменить».
«Коврик у двери совсем старый, купите новый».
«Балкон хороший, только захламлён сильно».
Наталья отвечала всё короче:
«Спасибо, после возвращения сама разберусь».
Соседка в ответ ставила смайлик.
И на этом разговор заканчивался.
Когда Наталья наконец вернулась домой, стояли первые дни октября. С вокзала она ехала вымотанная, с тяжёлой сумкой, банкой варенья от сестры и единственным желанием: открыть свою дверь, встать под горячий душ и лечь в собственную кровать.
У лифта её уже поджидала Лариса Юрьевна.