Я сидел в автомобиле на стоянке возле перинатального центра и так сжимал руль, что костяшки пальцев стали почти белыми. Перед глазами было мокрое лобовое стекло: по нему лениво стекали капли весеннего дождя. На заднем сиденье одиноко валялся конверт на выписку и упаковка детских подгузников. Ни букета, ни шариков, ни фотографа — ничего, что должно было быть в такой день. Я задержался почти на два часа. На телефоне тускнели двадцать семь пропущенных от Марии и всего один звонок от матери. Но именно тот единственный утренний разговор будто перечеркнул всю мою жизнь за последние три года.
— Игорёк, ты вообще мужчина или бесплатное приложение к Мариным прихотям? — в ушах до сих пор звенел резкий, не терпящий возражений голос Ольги Викторовны. — Чья квартира? Твоя. Куплена за месяц до вашей росписи. Кто тебе собирал деньги на первый взнос, отказывая себе во всём? Я. Свои отдала, те самые, что остались после продажи бабушкиного дома. А твоя Мария пришла из общежития на всё готовое, да ещё и нос воротит, характер свой провинциальный показывает, правила устанавливает. Сейчас она Матвея пропишет в твоей квартире, а потом тебя же через суд вышвырнет, даже не поморщится. Послушай мать. У неё сейчас гормоны, она после родов слабая, на жалость давит. Отвези её пока к тёще в село. Пусть там на домашнем молоке ребёнка поднимает, воздухом дышит. А мы тут в городе всё приведём в порядок и замок поменяем. Её надо немного отрезвить, сынок. Пусть поймёт, кто в доме хозяин, пока окончательно тебя под каблук не загнала.
И я испугался. Мне было тридцать лет, я считался взрослым человеком, работал ведущим аналитиком в крупной компании, принимал сложные решения, отвечал за проекты. А в тот момент вдруг поверил, что мать говорит разумные и практичные вещи. Страх остаться без жилья, который она терпеливо растила во мне с детства, оказался сильнее здравого смысла и последних остатков совести.
Замок в нашей тёплой двухкомнатной квартире на окраине города мы заменили за три часа до выписки. Мать лично стояла над мастером, командовала, проверяла каждое движение и с брезгливым видом переступала через Марины вещи, оставленные в коридоре. Я находился рядом, ощущал себя мерзавцем, но упрямо повторял внутри одну и ту же фразу: «Так нужно. Это для её же пользы. Мама плохого не посоветует».
Когда я наконец появился в вестибюле роддома, Мария уже сидела на кушетке возле выхода. Лицо у неё было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а к груди она прижимала маленький свёрток, едва заметно шевелившийся под одеяльцем. Там спал наш трёхдневный сын Матвей.
— Игорь, где ты был? — спросила она почти шёпотом, без сил, даже не пытаясь устроить ссору. — Матвей плакал, я замёрзла, нас уже попросили освободить палату…
Я не нашёл в себе смелости встретиться с ней взглядом. Пробормотал какую-то жалкую ложь про срочное совещание, пробки на мосту и перекрытые улицы. Потом забрал автолюльку, подхватил сумку с её вещами. До самого дома мы ехали молча. Я только иногда смотрел в зеркало заднего вида на Марию: она то закрывала глаза от изнеможения, то снова наклонялась к сыну и осторожно поправляла на нём одеяльце.
Эта квартира когда-то была нашим общим убежищем. Формально я действительно оформил её на себя за месяц до свадьбы — тогда мне казалось, что так проще, не придётся собирать документы с двух сторон. Но ипотеку все три года мы выплачивали вместе, из общего бюджета. Более того, полгода назад Мария получила крупную премию за завершение годового контракта и своими деньгами закрыла остаток кредита. Она выбирала занавески, красила стены в детской, вымывала каждый угол до блеска, придумывала, где будет стоять кроватка, где комод, где ночник. Но мамин ядовитый шёпот в голове перекрывал любые попытки совести достучаться до меня: «Она здесь никто. Собственник ты один. Защищай своё имущество».
У подъезда я остановил машину. Специально заглушил двигатель, вышел и остался возле багажника, делая вид, будто у сумки заела молния. На самом деле мне было страшно идти рядом с Марией и видеть, как разворачивается финал маминого плана. Мария, шатаясь от слабости после родов, медленно направилась к подъезду с Матвеем на руках.
Она поднялась на третий этаж. Через минуту в подъезде глухо отдались удары в металлическую дверь. Потом раздался её растерянный, срывающийся голос:
— Ольга Викторовна? Что происходит? Почему ключ не входит? Откройте!
Я глубоко вдохнул, взял в руку единственный старый потрёпанный чемодан — тот самый, с которым Мария когда-то переехала ко мне из студенческого общежития, — и неторопливо пошёл по лестнице. Этот чемодан мать заставила меня собрать ещё утром и положить в багажник. По её задумке он должен был стать знаком полного Мариного поражения.
— Зачем ты поднимаешь шум на весь подъезд? — холодно произнёс я, остановившись на площадке между этажами.
Внутри у меня всё кипело от стыда, но снаружи я старательно держал равнодушное лицо, словно происходящее меня почти не касалось.
— Игорь! Что это значит? — Мария резко обернулась. В её глазах стоял ужас. — Замок другой! Твоя мать внутри и нас не пускает!
— Мария, давай без истерик и спектаклей, — сказал я, пытаясь говорить тем же уверенным, наставительным тоном, каким со мной всегда разговаривала Ольга Викторовна. — Мы с мамой всё обдумали. Город сейчас не лучшее место для новорождённого. Здесь выхлопы, пыль, постоянные стройки, шум. Тебе нужен покой, тишина, свежий воздух и полная изоляция от лишней суеты. Поедешь к своей матери в село. Там деревянный дом, природа, чистая вода. Я уже вызвал такси, оно стоит внизу. Дорога до вокзала оплачена, билет на вечерний поезд у водителя. Поживёшь там полгода, восстановишься, придёшь в себя. А кроватку и комод из детской… я вернул обратно в магазин по чеку. Маме срочно потребовались деньги на лечение: сильное воспаление, нужно менять зубные импланты. Семья должна поддерживать друг друга, когда случается беда.
Мария смотрела на меня так, будто перед ней был не муж, а совершенно чужой и опасный человек. И в этот момент из-за закрытой двери донёсся голос моей матери.