Лезвие кухонного ножа негромко ударило по разделочной доске, и сочный помидор распался на две ровные половинки. Марина даже не дернулась. Ее пальцы работали автоматически, с той выверенной точностью, которая появилась за пять лет семейной жизни. По другую сторону стеклянного стола сидела Валентина Сергеевна и бережно касалась губ салфеткой с аккуратной вышивкой на уголке.
— Я ведь только замечаю, Денис, что в настоящий соус болоньезе сушеный базилик не добавляют, — голос свекрови звучал тонко, почти музыкально, но в этой сладости пряталась едкая отрава. — Он дает горечь. Ты же помнишь, как бабушка тушила мясо с майораном, когда ты был маленький? Мариночка, милая, не подумай, я тебя совсем не осуждаю. Просто мужчинам нравятся вкусы, знакомые с детства. Правда, сынок?
Денис не оторвал взгляда от планшета. Он лишь невнятно хмыкнул и проглотил очередной кусок тоста.
— Мама дело говорит, Марин. Сделай как-нибудь понежнее. Без этой травы.
За последние три недели это было уже тридцать шестое замечание. Двадцать один день назад Валентина Сергеевна приехала «буквально на пару суток, пока у нее в спальне переклеивают обои». Обои в ее квартире давно высохли и сияли свежим шелкографическим блеском, но сама хозяйка каждое утро ровно в девять появлялась на кухне шестнадцатого этажа новой высотки, будто обладала законным правом проверять здесь и вкус еды, и моральный облик невестки.
Марина неторопливо положила нож на доску. У виска неприятно запульсировала тонкая злая жилка.
— Сушеный базилик здесь потому, что Денис сам попросил купить его в субботу, — ровно сказала она, глядя мужу прямо в лицо. — И это моя кухня.
Валентина Сергеевна с мученическим видом прижала сухую ладонь к нитке жемчуга на шее.
— Боже мой, сколько злости из-за такой мелочи… Денис, я, пожалуй, уйду в гостиную. Не могу сидеть там, где меня считают врагом. А я ведь всей душой…
Дверь за ней закрылась почти сценически — с тихим, многозначительным шорохом. Денис наконец отложил планшет, нахмурившись с откровенным раздражением.
— Марина, ну зачем ты опять это устраиваешь? Она пожилой человек, одинокая женщина. Хочет как лучше, подсказывает тебе по хозяйству. Ты же постоянно на своих сменах в больнице, нормального супа дома не дождешься. Так трудно промолчать?
— Она не подсказывает, Денис. Она методично вытесняет меня из моего же дома. Переставила все специи, выбросила мою любимую закваску, потому что ей «пахнет», а сегодня утром уже в третий раз назвала мою работу медсестры «занятием за копейки».
— Да она просто из другого поколения! — Денис резко повысил голос и поднялся из-за стола. Расправив плечи, он мгновенно принял привычный вид человека, который привык командовать и решать любые вопросы одним распоряжением. — Хватит раздувать драму на пустом месте.
— Я не устраиваю драму. Я ставлю границу. — Марина вытерла руки полотенцем и посмотрела на него без малейшего отступления. — Либо мы сегодня вызываем твоей маме такси, и она возвращается к себе домой, либо ты дальше живешь по ее правилам без меня. Выбирай: на этой кухне остаюсь я или твоя мать.
Между ними повисла тяжелая, звенящая тишина. Денис усмехнулся — криво, снисходительно, почти презрительно. Он давно принимал Маринину мягкость за слабость, а ее терпение считал бесконечным запасом, который можно тратить без оглядки.
— Ты сейчас серьезно ставишь мне ультиматум? Мне? В моей квартире?
— Если ты забыл, эта квартира куплена в ипотеку. Треть первого взноса составили деньги от продажи бабушкиного участка, а ежемесячный платеж мы вносим поровну, — холодно ответила Марина.
— Вот как мы теперь заговорили, — Денис побледнел. Уязвленное самолюбие мгновенно ударило ему в голову. — Значит, слушай внимательно. Мама останется здесь.