Там ей было знакомо всё до мелочей: тонкие паутинки трещин на побелке, места, где скрипели половицы, даже то, какая розетка иногда искрила, если включить чайник и микроволновку одновременно. Всё это они оставили, продали и переехали сюда — в просторный, светлый дом с верандой, садом и большими окнами. Дмитрий называл это началом другого этапа. Больше воздуха, больше места, больше возможностей.
А Мария лежала без сна и вспоминала, что и в той городской квартире у неё была кухня. И там она тоже стояла у плиты — к приходу гостей, к семейным датам, к дням рождения Дмитрия. И всякий раз это почему-то воспринималось как нечто само собой понятное. Жена готовит. Это удобно. Выгодно. Да ещё и перед людьми красиво.
Потом мысли сами собой перешли к матери. Та жила примерно в двух часах дороги. Звонила почти каждую неделю и неизменно спрашивала:
— Машенька, ты как?
И Мария так же неизменно отвечала:
— Всё хорошо, мам. Нормально.
Когда за окнами начало сереть, она поднялась с кровати и стала складывать вещи в сумку. Без суеты, аккуратно, с той сосредоточенностью, которая бывает у человека, уже всё решившего.
Утром Дмитрий заметил сумку возле входной двери, когда вышел на кухню сварить кофе. Сначала он просто уставился на неё, будто не сразу понял, что видит. Потом до него дошло, и выражение лица резко изменилось.
— Ты это куда собралась?
— К маме.
— В каком смысле к маме? — голос у него сразу стал выше. — Мария, ты вообще понимаешь, что говоришь? Через неделю у нас люди приезжают!
— Понимаю.
— Ты уезжаешь? Сейчас? Вот прямо сейчас?
— Да.
Он начал метаться по кухне из угла в угол. Руками размахивал неловко, будто пытался этими жестами показать всю глубину её нелепого, по его мнению, поступка.
— Мария, я уже всем сказал! Они едут сюда, ко мне домой. Они рассчитывают на нормальный приём. Ты хочешь, чтобы я перед всем отделом выглядел идиотом?
— Дмитрий, ты ни разу не поинтересовался, чего хочу я.
— То есть ты просто бросишь меня одного со всем этим и укатишь к матери?
— Именно так.
Он замер. Долго смотрел на неё — растерянно, обиженно, с каким-то почти детским недоумением. И ещё в этом взгляде было ожидание: сейчас она, как обычно, смягчится, отступит, скажет, что погорячилась.
— А готовить гостям, по-твоему, буду я?! — выкрикнул он, и в его голосе вдруг зазвенели неприятные, почти истеричные нотки.
Позже Мария не раз возвращалась мыслями именно к этой фразе. Не потому, что она была особенно злой или меткой. Просто Дмитрий, сам того не осознавая, выразил ею всю суть. Его волновало не то, почему она уходит. Не то, что он сделал. Не то, больно ли ей. Главный вопрос звучал иначе: кто теперь накормит гостей.
Мария молча взяла сумку.
Дорога к матери тянулась через поля — уже пустые после уборки, серовато-жёлтые, с редкими стогами далеко у линии горизонта. Она вела машину и с удивлением замечала, что слёз нет. Она ждала, что её накроет отчаяние, что внутри будет рваться и болеть, но там стояла тишина. Почти ровная, почти мирная.
Она думала о кухне, которую когда-то так искренне любила. О тёплом запахе теста. О том, как во время готовки меняется течение времени — становится плотнее, глубже, медленнее. Поваром она стала не случайно. В кулинарном колледже преподавательница часто повторяла: «Еда — это язык. Через неё вы разговариваете с теми, кого кормите». Мария всегда воспринимала эти слова буквально. Каждое блюдо для неё было высказыванием. Каждый обед — попыткой диалога.
Но для разговора нужны двое. Невозможно говорить с тем, кто упорно не слышит.
Телефон звонил несколько раз. На экране высвечивалось имя Дмитрия. Мария сбрасывала вызовы.
Потом пришло сообщение: «Маш, не глупи. Возвращайся. Обсудим».
Через какое-то время следующее: «Ладно, прости. Но ты же понимаешь, что из этой ситуации надо как-то выходить?»
А спустя час экран снова вспыхнул: «Ты вообще думаешь, каково мне сейчас?»