Мое солнце исчезло в день его рождения.
Шесть часов утра, предрассветная синева за окном родильного отделения, пахло антисептиком и сладковатым ароматом молока.
Я, полностью истощённая, погрузилась в тяжёлый, лишённый сновидений сон после двенадцати часов схваток и крика — его первого и моего последнего в ту ночь.
Проснулась от тишины.
Не той умиротворяющей, а пустой и холодящей до костей.
Люлька рядом была пуста. «Где мой сын?» — хриплый голос прозвучал, и я поняла, что он не принадлежит мне.
Медсестра, милая девушка с ямочками на щеках, которую час назад я благодарила за воду, побледнела. «Ваш муж… Он сказал, что вы хотели увидеть малыша при дневном свете.
Вы так устали после родов, он не хотел вас тревожить».
В ушах зазвенело.
Муж.
Игорь.
Он провёл со мной всю ночь, держал за руку, вытирая пот с лба.
Говорил, что я молодец.
Поцеловал в макушку, когда уносили сына на взвешивание.
Его губы были холодными.
Я подумала, что это из-за усталости. «Позовите его.
Сейчас».
Но его уже не было в больнице.
Как и ребёнка.
Камеры в коридоре зафиксировали мужчину в медицинском халате с небольшим свёртком в руках, спокойно покидающего здание через служебный выход.
Лицо скрывала маска и шапочка, но походку — уверенную и широкую — я узнала бы везде.
Последующие дни слились в единый кровавый кошмар.
Обращение в полицию.
Бесконечные вопросы, ответы на которые я не могла дать. *«Были ли конфликты в семье?
Может, муж не хотел ребёнка?
Имеет ли психические проблемы?»* Нет, нет и ещё раз нет.
Мы ждали этого ребёнка.
Посещали курсы, выбирали коляску, спорили о имени.
Игорь хотел назвать его Сергеем в честь деда.
Я — Сергеем. «Мир», — шептала я, гладя живот.
Мы остановились на Денисе.
Простое, доброе имя.
Игорь исчез.
Так же, как и наши общие деньги.
Его телефон, аккаунты в соцсетях, все следы.
Он оказался призраком, который пять лет жил со мной в одной квартире, спал в одной кровати, зачал со мной ребёнка, чтобы в один момент раствориться, оставив после себя лишь ледяную пустоту и горечь предательства.
Следователи разводили руками: «Бывший сотрудник спецслужб, знает все схемы.
Если не хочет, чтобы его нашли…» Голос женщины-следователя, чуть старше меня, звучал устало и почти без надёжды.
Первые два года я жила в аду.
Каждое утро начиналось с вопроса «где он?» и заканчивалось тем же.
Я видела его лицо в каждом мужчине на улице, слышала плач младенца в каждом звуке.
Руки сами собой складывались, словно держали невидимую тяжесть.
Грудь, которую он так и не попробовал, болела и наполнялась молоком, становясь каменной, напоминая о краже.
Меня лечили от депрессии, тревожного расстройства, даже от воображаемой шизофрении.
Я пыталась жить.
Вернулась на работу архитектором.
Пыталась заводить знакомства с мужчинами.
Но часть меня осталась в той палате, в синем свете утра, где мир разлетелся на две части.
На пятый год я стала походить на человека.
Нет, не на того, кем была раньше.
На новую.
С жёстким панцирем вместо кожи, с тихим мотором ненависти, работающим глубоко внутри вместо сердца.
Я научилась улыбаться коллегам, заказывать себе одну чашку кофе, гулять одна по паркам.
Парки давались сложнее всего.
Дети.
Их смех казался пыткой, их крики — словно ножевые раны.
Но я заставляла себя.
Терапевт сказала: «Вы должны перестать бояться жизни.
Он украл у вас сына, но не отдавайте всё остальное».
Глупая женщина.
Она не понимала, что «всё остальное» было связано с ним невидимыми нитями.
Он украл не просто ребёнка.
Он похитил моё будущее, мою веру, моё материнство.
Он похитил меня.
И вот, в один из тех дней, когда осеннее солнце обманывало, даря тепло, которого уже не было в воздухе, я сидела на своей любимой скамейке в парке «Левобережный».
Передо мной раскинулась поляна, устланная рыжей листвой.
Я смотрела в пустоту, механически перебирая в руках ключи, когда моё внимание привлекли двое.
Мужчина и мальчик.
Они играли в футбол, точнее, мужчина нежно подбрасывал мяч, а мальчик, сосредоточенно высунув язык, пытался его пнуть.
Мужчина был одет в тёмную куртку, шапку и солнцезащитные очки.
Он выглядел таким… обычным.
Заурядным отцом на выходном.
Но в его движениях чувствовалась какая-то чрезмерно отточенная мягкость, словно у укротителя хищников.
Я наблюдала, и что-то холодное начало ползти по моему позвоночнику.
Потом мальчик споткнулся, зацепившись за корень.
Он не заплакал, а лишь обиделся и надул губы.
Мужчина быстро подошёл, поднял его, отряхнул коленки.
И в этот момент мальчик снял синюю шапочку, чтобы стряхнуть сухие листья.
У него были волосы.
Не чёрные, как у Игоря, а светлые, пшеничные, как у меня в детстве.
И уши — точно такие же, лопоухие, «на распашку», как меня дразнила бабушка.
Сердце упало и застыло где-то в районе живота. «Смотри, пап, самолёт!» — вдруг звонко воскликнул мальчик, указывая пальцем в небо.
Он обернулся, и его взгляд на мгновение скользнул по моей скамейке.
И тогда я их увидела.
Глаза.
Большие, широко раскрытые.
Цвета морской волны, с тёмным ободком вокруг радужки и золотистыми лучами, исходящими от зрачка.
Глаза, в которые я смотрела всё своё детство на старых фотографиях.
Глаза моей матери.
Мои глаза.
Они смотрели на меня с чужого, уже взрослого, пятилетнего лица.
Мир вокруг расплылся, цвета слились в рыжую кляксу.
Звуки — детский смех, крик ворон, свист мяча — отступили, заглушённые оглушительным гулом в ушах.
Я сидела, вцепившись пальцами в холодное дерево скамейки, боясь пошевелиться, опасаясь сглазить, страшась, что это мираж, который вот-вот рассыплется.
Они снова начали играть.
Мужчина подбросил мяч, мальчик с азартом побежал за ним.
