На велюровом стуле, чуть сгорбившись, сидел Андрей. Перед ним на столе уныло торчала глубокая тарелка, где в мутноватой воде раскисли серые рожки. Макароны давно остыли, склеились в плотный бесформенный ком и выглядели так, будто их забыли там еще утром. Мяса в тарелке не наблюдалось вовсе. Андрей без всякого аппетита тыкал вилкой в эту липкую массу, а вид у него был такой, словно его выгнали под дождь и не пустили обратно.
— Пришла? — буркнул он, даже не подняв головы.
— Как видишь, — Валерия повесила ключи на крючок у двери и сразу направилась к окну. Распахнула створку настежь, впуская в кухню резкий морозный воздух. Едкая гарь начала понемногу рассеиваться. — А мама твоя где? Не дождалась торжественного ужина?
Андрей тяжело выдохнул и с раздражением бросил вилку на стол. Та звонко ударилась о край тарелки.
— Уехала она. Я ее на электричку посадил часа два назад. Обиделась так, что смотреть страшно. Сказала, больше ноги ее здесь не будет. Мол, в этом доме родную мать унижают, издеваются над ней и еще голодом держат.
— Какая трагедия для семейного очага, — без малейшего волнения произнесла Валерия, осматривая заляпанную столешницу. — А мясо куда делось? Я так понимаю, кулинарный подвиг не состоялся?
Муж отвел глаза в сторону, туда, где на полу белел оторванный уголок упаковки с солью.
— Да не разобралась она с этой твоей сенсорной плитой, — пробормотал он, ковыряя ногтем клеенку, которую они почему-то умудрились расстелить прямо поверх полированного дубового стола. — Нажала не туда. Там загорелся какой-то мощный режим, с буквой «Б» вроде. Вода выкипела почти сразу, пока мы в комнате телевизор смотрели. Мясо снизу сгорело намертво, кастрюля вся почернела, вонища пошла такая, что дышать было нечем. Мама решила залить все холодной водой, а у кастрюли дно перекосило. Теперь она вся кривая.
Валерия подошла к плите, заглянула в испорченную посуду и только покачала головой. Французская кастрюля за четыре тысячи восемьсот гривен была окончательно загублена: толстое капсульное дно повело от резкого перепада температуры, а черная корка нагара въелась так глубоко, что никакое средство уже не спасло бы металл.
— Ясно, — сказала она. — Включили быстрый нагрев и ушли смотреть сериал. Очень разумное хозяйствование, Андрей. Минус дорогая кастрюля, минус килограмм нормального мяса, плюс кухня в таком состоянии, будто здесь корм для свиней варили, и слив, забитый дачной землей.
— Мама хотела помочь! — огрызнулся он, но прежней уверенности в голосе уже не было. Осталась только усталая злость голодного человека. — Она пыталась экономно сделать! Откуда ей было знать, что у тебя тут техника такая капризная? В обычных домах ставят чугунные сковородки на газ — и ничего им не делается годами!
— В обычных домах, Андрей, для начала уважают женщину, которая эту технику купила, заработала на нее и каждый день за ней ухаживает, — Валерия подошла ближе и оперлась ладонями о спинку стула напротив. — Ты сегодня очень хотел выяснить, кто тут главный и чьи правила важнее. Ну что, выяснил? Макароны без масла хорошо пошли?
Андрей стиснул губы и уставился в тарелку с холодной серой массой. В тот же момент его живот громко и совершенно предательски заурчал на всю кухню.
— Я с утра нормально не ел, — глухо выдавил он. — Думал, ты вернешься, остынешь, пожалеешь меня, приготовишь хоть что-нибудь быстрое. Яичницу, например. В холодильнике пусто. Ты что, даже колбасу куда-то забрала?
— Колбасу я не покупаю, и ты прекрасно это знаешь. Яйца в холодильнике есть. Сковорода лежит в нижнем ящике. Руки у тебя на месте, зрение тоже вроде не подводит. Вставай и жарь.
— Валер, ну хватит уже, — взмолился Андрей, впервые за вечер посмотрев на нее прямо. В его глазах читалась неприкрытая тоска. — Да, перегнули мы, признаю. Мама со своими нравоучениями зашла слишком далеко, и я зря полез к тебе с этими чеками. Но нельзя же из-за какой-то кастрюли родного мужа голодом наказывать! Давай нормально? Закажем роллы или большую мясную пиццу, я оплачу. А завтра все уберем.
Валерия несколько секунд молча смотрела на него. Перед ней сидел взрослый мужчина, который, похоже, искренне верил, что небрежное «перегнули» и пицца за его счет способны стереть хамство его матери, испорченный выходной и превращенную в свинарник кухню.
— Пиццы не будет, Андрей, — спокойно ответила она и отступила от стола. — И роллов тоже не будет.
— Это еще почему? — растерялся он.
— Потому что в этой кухне никто не будет есть до тех пор, пока она не станет такой, какой была сегодня в десять утра.
Валерия указала на раковину.
— Сейчас ты берешь вантуз и прочищаешь слив. Потом выгребаешь оттуда всю мамину землю вместе с картофельными очистками до последней крупинки. После этого находишь средство для стеклокерамики, берешь губку и отмываешь варочную панель так, чтобы на ней не осталось ни одного жирного развода. Затем моешь пол, оттираешь шкафы от брызг, протираешь стол и выносишь эту мертвую кастрюлю в мусорный бак на улицу.
— Ты вообще в своем уме?! — Андрей резко вскочил со стула. — Я всю неделю работал, между прочим! Я устал! Я тебе что, сантехник, сифоны разбирать?
— Ты сын своей матери, — тем же ровным голосом произнесла Валерия. — Той самой женщины, которая устроила здесь этот кошмар с твоего полного согласия. Если тебе не подходит такой вариант, можешь прямо сейчас собрать вещи в спортивную сумку и поехать ночевать к ней. Уверена, у нее найдется еще какой-нибудь суповой набор. Сварите себе что-нибудь особенно экономное на ее неубиваемой чугунной плите. Решай сам.
Она развернулась и вышла из кухни в спальню, оставив дверь неплотно прикрытой.
В квартире воцарилась напряженная тишина. Прошла минута, потом еще одна. Валерия слышала, как Андрей тяжело дышит на кухне, как под ним снова жалобно скрипнул стул. Затем раздался металлический лязг ведра, шум льющейся воды и приглушенное сердитое ворчание.
Валерия легла на кровать, вытянула ноющие после долгой прогулки ноги и закрыла глаза.
Примерно через полчаса из кухни донесся узнаваемый влажный звук вантуза, который с усилием пробивал засор в трубе. Следом по квартире пополз запах лимонного чистящего порошка. Андрей гремел ведрами, шуршал тряпками, что-то двигал, споласкивал, выжимал — и молчал. Больше не было ни речей о семейном долге, ни наставлений про экономию, ни торжественных рассуждений о материнской мудрости.
Валерия лежала в полумраке и совершенно точно понимала: завтра утром она проснется, зайдет в идеально вымытую, блестящую кухню, сварит себе крепкий кофе в любимой турке и спокойно подумает, нужен ли ей в этой квартире человек, которому для понимания простых границ уважения пришлось остаться без ужина рядом с кастрюлей сгоревшего мяса.