Я осталась посреди кухни, так и не поняв, что именно он вложил в это короткое «хорошо» и на что, собственно, согласился.
Вечер пятницы прошёл в глухой тишине. Мы почти не разговаривали. Около половины восьмого Владимир оделся и ушёл на ночную смену. Кирилл из своей комнаты больше не выходил, будто его в квартире вообще не было.
Утром в субботу Владимир вернулся уже ближе к восьми. Вид у него был измученный. Он даже куртку не снял: прошёл в зал, рухнул на диван и повернулся лицом к спинке.
Я дождалась, когда его дыхание выровняется и станет тяжёлым, сонным. Потом тихо открыла шкафчик, достала банку, спрятанную за сахаром, вынула оттуда ключ и свёрнутые деньги. Всё это засунула в глубокий карман своего бежевого пальто, застегнулась до самого горла и пошла к двери.
В коридоре, босая, в пижаме, стояла Полина.
— Мам, ты куда?
— За хлебом схожу.
— Так хлеб же есть.
Я промолчала. Просто обулась и вышла. Полина не стала меня задерживать, и от этого на душе стало ещё тяжелее.
До рынка идти было всего ничего — минут десять спокойным шагом. Но я нарочно шла медленно, мысленно подбирая фразы, которые скажу этому Андрею. Как спрошу. Как потребую объяснений. Как заставлю его оставить моего сына в покое.
Рынок с самого утра уже жил своей обычной шумной жизнью. Гудели голоса, где-то хлопали ящиками, пахло жареным луком, сыростью и размокшим картоном. За картофельными рядами начиналась полоса гаражей.
Четвёртые ворота оказались не до конца закрыты. Из узкой щели тянуло керосином и тёплым, тяжёлым воздухом. Внутри негромко постукивало железо.
Андрей сидел на корточках возле масляного обогревателя и что-то ковырял в нём отвёрткой. На нём был чёрный пуховик, шапка съехала набок. Он увидел мои ботинки, поднял голову и совсем не удивился.
— Вы мама Кирилла.
— Откуда вы это знаете?
— Когда он злится, у него лицо почти как у вас. — Андрей вытер ладони о джинсы. — Значит, он вам ничего не объяснил?
— Сказал только, что не может.
— Ну… выходит, держится.
Я уже открыла рот, чтобы высказать всё, что крутила в голове по дороге. Спросить, как он вообще посмел толкать моего сына, почему втянул его в какие-то гаражи, во что они ввязались. Все слова были приготовлены заранее.
Но Андрей поднялся, отошёл в сторону и шире распахнул створку ворот. И всё, что я собиралась сказать, будто осталось снаружи.
Внутри по стенам висели старые ковры — серые, пятнистые, пыльные. Поверх них рядами были прибиты картонные ячейки из-под яиц. У правой стены стояла маленькая электроплитка, на ней — кастрюля. Рядом валялся ящик с тетрадями и школьными учебниками. Я сразу заметила потрёпанную алгебру за десятый класс, с чужой фамилией на обложке.
Слева стояла железная раскладушка со спальником. На ней сидел мальчик в куртке и держал кружку двумя руками, будто грел об неё пальцы.
Он был очень худой. Это бросилось в глаза первым. Худой, бледный, с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно уже не спали нормально. Под глазом, на скуле, расплывался желтоватый синяк — не свежий, примерно недельный.
— Это Степан, — сказал Андрей. — Степан, это мама Кирилла.
Мальчик тут же поднялся. Именно поднялся, как поднимаются на уроке, когда входит учитель. Кружку он так и держал в руке.
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Больше между нами ничего не прозвучало. Несколько секунд было слышно только, как где-то с крыши капает вода.
— Он тут с августа, — заговорил Андрей. Голос у него был ровный, но смотрел он не на меня, а на свой обогреватель. — Домой ему нельзя. Почему — не мне рассказывать, и я не буду.
— Андрей, — тихо сказал Степан.
— Я и не рассказываю. — Андрей махнул рукой. — Гараж мой, от дяди остался. Днём тут ещё можно как-то быть, а ночью холод собачий. До ноября он дотянул бы, но дальше без нормального отопления никак. Мы с Кириллом по выходным на рынке разгружаем товар. Всё, что зарабатываем, складываем в общий запас. Один ключ у меня, второй у Кирилла.
Я смотрела на ящик с учебниками и чувствовала, как внутри всё медленно переворачивается.
— А патруль? — спросила я.
— Мы свет тогда выключили. Степан был внутри. А Кирилл вышел на минуту воздухом подышать. Его и заметили. Он сказал, что просто гуляет, и всё. — Андрей наконец посмотрел прямо на меня. — Про гараж он никому ни слова не сказал. Ни им. Ни вам.
— А вчера?
— Вчера он ключ потерял. — Андрей резко сунул руки в карманы, будто не знал, куда их деть. — Мы снаружи навесной замок вешаем, чтобы отец Степана думал, будто тут всё заброшено. Кирилл должен был после школы прийти, открыть и еду занести. А ключа нет. У меня на работе смена горела, я уже опаздывал. Понял, что Степану придётся до ночи сидеть внутри, в холоде, пока я запасной принесу. Вот я и сорвался на Кирилла. Толкнул его. Дурак, зря. С самого утра ему звоню, а он не отвечает.
— Телефон у отца.
— Ясно.
Я опустила руку в карман пальто. Пальцы сразу наткнулись на холодный металл и влажноватую бумагу.
И вдруг мне стало страшно от того, как ладно всё сложилось у меня в голове на кухне. Ключ. Запах бензина. Деньги. Парень старше. Гаражи. Всё ведь выглядело так убедительно, так аккуратно вставало одно к одному.
Я бухгалтер. Я привыкла доверять цифрам, фактам, совпадениям, которые можно проверить. В отчётах я ошибок не допускаю.
А тут ошиблась. В человеке, которого один раз увидела со спины на остановке.
И в собственном сыне тоже.
Он стоял тогда в лифте и, наверное, ждал, что я скажу: «Пойдём, вместе расскажем отцу». А я сказала совсем другое: «Пока отцу не говори. Я сама разберусь».
Я вынула ключ с биркой и сложенные пополам деньги. Положила всё на крышку ящика с учебниками и подвинула к Андрею.
— Пересчитайте.
— Не надо.
— Пересчитайте, пожалуйста.
— Там всё, — тихо ответил он и даже руки из кармана не вынул.
Степан поставил кружку на пол. Очень аккуратно, почти бережно, будто она могла рассыпаться от лишнего движения.
— Вы моему отцу не скажете? — спросил он. — Он иногда ходит по району, ищет меня. Если вы кому-то расскажете, оно всё равно дойдёт. Взрослые же между собой всегда…
Он замолчал на полуслове.
Я смотрела на него, а в ушах у меня звучал мой собственный голос из лифта: «Отцу пока не говори. Я сама разберусь».
— Не скажу, — произнесла я.
Снаружи вдруг хрустнул щебень. Один раз. Потом ещё — быстрее, тяжелее. Степан вздрогнул и тут же сел обратно на раскладушку.
В проёме ворот стоял Владимир. Рабочую куртку он накинул прямо поверх домашней футболки, ботинки натянул на босые ноги, шнурки болтались развязанными. Из-за его плеча выглядывал бледный, перепуганный Кирилл.
Владимир дышал так тяжело, будто бежал сюда от самого подъезда. Он окинул взглядом раскладушку, спальник, плитку, мальчика с синяком. Потом посмотрел на крышку ящика, где лежали деньги и ключ с биркой.
— Наталья, — сказал он. — Что здесь происходит?
Я попыталась ответить, но слова застряли.
Владимир не закричал. Всю дорогу я была уверена, что именно это и случится, но от его спокойствия мне стало ещё страшнее.
— Я проснулся — тебя нет, — произнёс он пугающе ровным голосом и коротко оглянулся через плечо.