— Ерундой можно назвать пятно на рубашке или испорченную стиркой вещь, — тихо ответила я. — А когда взрослый мужчина приказывает ребёнку садиться на пол и называет его ненормальным — это уже не мелочь.
Артём раздражённо выдохнул:
— Да я же извинился!
— Не передо мной тебе решать, достаточно этого или нет. Разберутся те, кто должен.
Он откинулся на спинку, будто разговор был окончен. Под лампой сверкнули его тяжёлые золотые часы. Артём заметил мой взгляд, неловко повернул запястье циферблатом вниз и убрал руку под столик.
Ирина всё это время сидела лицом к стене. Потом вдруг глухо произнесла:
— Я думала, ты мне подруга.
— Я ею и была, — сказала я. — Целых семь лет.
Состав начал сбавлять ход. За окном уже тянулись окраинные домики, заборы, гаражные ряды. До станции оставалось совсем немного — минут пятнадцать, не больше.
Артём поднялся первым и торопливо принялся собирать вещи. Уверенности, с которой он утром заходил в купе, в нём уже не было. Чемодан никак не хотел закрываться, молния цеплялась за ткань. Он дёрнул её раз, потом второй, процедил сквозь зубы ругательство.
— Артём, — осторожно сказала Ирина, — может, выйдем раньше всех? Быстро пройдём — и всё.
— Выход там один, — бросил он.
Поезд окончательно остановился. Я разбудила Матвея. Он сонно потёр кулачками глаза и посмотрел на меня.
— Мам, мы уже приехали?
— Да, сынок. Приехали.
Я взяла его за руку, перекинула сумку на плечо и вышла из вагона первой.
На платформе нас ждал мужчина в форме. Невысокий, крепкий, с посеребрёнными висками и спокойным строгим лицом. Фуражка, погоны, выправка — всё как положено.
— Марина! — Дмитрий шагнул ко мне, коротко обнял, а потом ласково потрепал Матвея по голове. — Ну ты и вымахал, Матвейка.
Затем он выпрямился и перевёл взгляд на дверцу вагона.
Следом вышел Артём. Увидев форму, он замер на месте. Его чемодан тяжело стукнул колёсиками о платформу.
За ним появилась Ирина — бледная, с опухшими от слёз глазами, растерянная и какая-то совсем маленькая.
Рядом с Дмитрием стоял ещё один сотрудник, молодой парень с планшетом в руках.
— Гражданин, — произнёс Дмитрий ровно, без тени родственного участия, именно как должностное лицо. — На вас поступила жалоба по поводу поведения в шестом вагоне. Оскорбление несовершеннолетнего в общественном транспорте. Имеется аудиозапись. Пройдёмте, необходимо оформить протокол.
Артём несколько секунд молчал. Рукав куртки уже закрывал его дорогие часы.
— Это какая-то ошибка, — наконец сказал он. — Мы ехали вместе. Это наше личное, семейное.
— Оскорбление ребёнка не относится к семейным вопросам, — сухо ответил Дмитрий. — Пройдёмте.
Ирина вцепилась мне в руку.
— Марина… Марина, останови это. Ты ведь можешь. Он же твой брат. Скажи ему, пожалуйста.
Я посмотрела на неё и в одно мгновение вспомнила всё. Семь лет дружбы. Суп, который она приносила, когда я болела. Мягких медведей для Матвея. Ночные разговоры по телефону. Её вечные: «Потерпи», «Ты привыкнешь», «Он просто такой».
— Я не стану его останавливать, Ира, — ответила я. — Я ещё в купе сказала: я выбираю своего сына.
Артёма увели оформлять протокол. Ирина осталась стоять на перроне рядом с двумя чемоданами. В лёгком летнем платье, потерянная, с опущенными плечами. На меня она больше не смотрела.
Матвей потянул меня за пальцы.
— Мам, а дядю Артёма теперь посадят в тюрьму?
— Нет, Матвей. Просто с ним поговорят и объяснят, что так нельзя.
— А тётя Ира теперь на нас обиделась?
Я присела перед ним на корточки и убрала с его лба непослушный завиток.
— Скорее всего, обиделась. Но ты должен запомнить: ты ни в чём не виноват. Слышишь? Совсем ни в чём.
Он кивнул, хотя глаза у него оставались печальными.
Дмитрий вернулся примерно через полчаса. Мы сидели в зале ожидания. Он опустился рядом на скамейку, вытянул ноги и устало провёл ладонью по лицу.
— Протокол оформили. Административное нарушение, штраф. Мужик, конечно, кипел, адвокатами пугал, связями размахивал. Но запись у тебя хорошая, всё слышно. Проводница тоже подтвердила: из коридора слышала его слова.
— Спасибо тебе, Дим.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Марин, ты правильно сделала, что позвонила. Хотя твоя подруга, похоже, думает иначе.
— Я понимаю.
Через три недели Ирина всё-таки написала. Сообщение было длинным — на два экрана. Она обвиняла меня в том, что я «сломала ей жизнь», что из-за «моей выходки» Артём целую неделю с ней не разговаривал. Писала, что штраф — шесть тысяч гривен — он заставил оплатить из её денег. Что я «воспользовалась родственными связями» и «натравила полицию» на нормального человека.
Заканчивалось всё фразой: «Я больше никогда не хочу с тобой общаться».
Я дочитала, погасила экран и отложила телефон.
На кухне Матвей ел бутерброд — с маслом, толстым ломтем сыра и кружочком помидора. Именно так, как он любит.
— Мам, — спросил он, — а тётя Ира теперь к нам не придёт?
— Не знаю, сынок. Наверное, нет.
Он помолчал, потом тихо уточнил:
— А её медведей мне можно оставить?
— Конечно можно. Конечно, Матвей.
На полке стояли семь плюшевых медведей. Семь лет дружбы. И один взрослый мужчина, который велел моему ребёнку сесть на пол.
Да, я потеряла подругу. Зато мой сын теперь точно знает: если его обидят, мама не промолчит и встанет за него.
Перешла ли я тогда границу — с записью, звонком и полицией на перроне? Или поступила правильно? Что бы выбрали вы: дружбу или ребёнка?
