— Бутерброды, — спокойно ответила я.
Артём повторил это слово с такой насмешкой, будто я достала не еду, а что-то постыдное.
— Бутерброды… — Он криво усмехнулся. — Нормальные люди в дорогу берут нормальную пищу. А это что? Набор для бедных?
Матвей замер. Уже поднесённый ко рту кусок он медленно опустил и аккуратно положил обратно на фольгу.
— Ешь, Матвей, — тихо сказала я сыну.
— Я не хочу, — едва слышно пробормотал он.
Артём вдруг наклонился через столик, схватил фольгу вместе с бутербродами и, не спрашивая, швырнул всё в пакет с мусором, стоявший возле двери.
— Вот теперь порядок, — заявил он. — Нечего ребёнка кормить всякой ерундой.
У меня мгновенно свело пальцы. Я почувствовала, как ногти больно впились в кожу ладоней.
Три тысячи четыреста гривен за билеты. Эти бутерброды, которые я делала в пять утра, потому что Матвей любил именно такие: с маслом, толстым ломтем сыра и кружочками помидора. Пять штук на двенадцать часов пути.
— Зачем ты это сделал? — спросила я негромко.
Но даже Ирина перестала жевать.
— А ты чего завелась? — Артём развалился на подушке, как хозяин положения. — Я помочь хотел. Возьмите курицу, мне не жалко.
Он протянул контейнер с таким видом, будто совершал великое благодеяние.
— Нам твоя курица не нужна, — ответила я. — Достань бутерброды обратно.
— Они уже в мусоре. Ты что, из мусорки ребёнка кормить собираешься?
Ирина осторожно вмешалась:
— Артём, ну хватит уже.
— Да что хватит? — Он поднял плечи. — Я мальчишке нормальную еду предлагаю, а его мать истерику устраивает.
Я молча подняла пакет, достала свёрток, развернула фольгу. Бутерброды не пострадали — фольга плотно закрывала их со всех сторон. Я положила их перед Матвеем.
— Ешь, сынок.
Матвей сначала посмотрел на Артёма. Потом перевёл взгляд на меня. И всё-таки взял бутерброд.
Артём презрительно хмыкнул:
— Ну конечно. Три с лишним тысячи за место, зато обед — из мусорного пакета.
Я ничего не сказала. Но внутри будто сработал какой-то механизм. Тихий щелчок — и всё встало на другое место.
Три тысячи четыреста гривен. Я заплатила за полку. За место. За то, чтобы мой ребёнок мог спокойно ехать и есть свою еду. Не для того, чтобы посторонний мужчина решал, что ему дозволено, а что нет.
Когда Артём вышел в туалет, Ирина наклонилась ко мне и прошептала:
— Потерпи, пожалуйста. Он сейчас выпьет и уснёт. Через час станет спокойно.
Семь лет дружбы. И снова это слово — «потерпи». Три раза я видела Артёма рядом с ней, и каждый раз слышала одно и то же: «потерпи», «ты привыкнешь», «он просто такой».
Но Артём не уснул.
Он вернулся, снова плеснул себе коньяка и завязал разговор с мужчиной из соседнего купе, который заглянул спросить штопор. Сначала они говорили в коридоре, потом Артём махнул рукой и позвал его к нам:
— Заходи, чего там. Места хватит.
Матвей сидел на моей полке и рисовал в блокноте. Обычный тихий мальчик. Спокойный, сосредоточенный. Никого не задевал, никому не мешал.
Артём вошёл вместе с соседом, сел напротив и вдруг ткнул пальцем в сторону Матвея:
— Вот смотри. Сидит целый день и молчит. Ничего не делает. Нормальные дети бегают, играют, шумят. А этот — как тень. Не ребёнок, а предмет мебели.
Мужчина из соседнего купе неловко кашлянул и отвёл глаза.
— Артём, — сказала я. — Достаточно.
— А что не так? — Он даже не попытался смутиться. — Я правду говорю. Пацану семь лет, а он слово выдавить боится. Это всё воспитание. Ты его, как в парнике, держишь.
Матвей перестал водить карандашом по бумаге. Рука застыла над блокнотом.
И тогда Артём произнёс это. Громко. При открытой двери купе. При соседе. При женщине с чайником, которая как раз проходила мимо.
— Слезай на пол, — сказал он Матвею, кивнув вниз. — Здесь место для нормальных детей. Посиди там. Может, хоть немного мужиком станешь.
Матвей поднялся. Молча. Послушно начал спускаться с полки.
И я увидела его руки.
Тонкие запястья, веснушки на коже, дрожащие пальцы.
Мой семилетний сын собирался сесть на грязный пол вагона только потому, что какой-то чужой взрослый мужчина приказал ему это при всех.
Во мне уже ничего не щёлкало. Ничего не переключалось. Просто закончилось. Терпение оборвалось резко, как перетянутая нитка.
— Матвей, сядь обратно, — произнесла я ровным голосом. Слишком ровным. — Ты никуда не слезаешь. Это твоё место.
Потом я повернулась к Артёму и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ещё одно слово в адрес моего сына — и ты пожалеешь, что вообще вошёл в этот поезд.
Артём расхохотался. Широко, нагло, так, что в глубине рта блеснул золотой зуб.
— Ой, как страшно. И что ты мне сделаешь? Проводника позовёшь?
Я не стала отвечать. Просто достала телефон, включила камеру и нажала запись. Положила аппарат на стол экраном вверх.
— Это что? — Артём нахмурился. — Ты меня снимаешь?
— Да, — сказала я. — Теперь снимаю.
— Немедленно выключи!
— Нет.
Он резко подался вперёд и потянулся к телефону, но я успела забрать его раньше и сунула в карман.
— Я уже записала, как ты приказал моему ребёнку сесть на пол. И как назвал его ненормальным. При свидетелях.
Сосед из другого купе молча поднялся и вышел. Ирина сидела бледная, будто из неё разом ушла вся кровь.
— Марина, — прошептала она. — Не надо. Пожалуйста.
Я открыла контакты и набрала один номер. Единственный, который был нужен.
— Дим, — произнесла я, как только брат ответил на звонок.
