Снова ощутить себя живой, красивой, желанной — и хоть на миг безрассудной. Только через два месяца эта мимолетная свобода вернулась к ней таким ударом, к которому Мария не была готова.
Она стояла посреди просторной мраморной ванной в своем особняке и не могла отвести глаз от теста. Две четкие красные полоски будто горели у нее перед лицом. Внутри одновременно поднялись ужас, растерянность и какая-то первобытная, почти безумная радость. Для женщины, которая двадцать пять лет назад решила, что тема материнства для нее закрыта навсегда, это казалось не просто неожиданностью, а невозможным чудом.
Но для Артёма известие прозвучало как приговор. Мария назначила ему встречу в кафе и молча положила перед ним снимки УЗИ. Она еще надеялась увидеть в его глазах растерянное счастье, страх пополам с нежностью — хоть что-то человеческое. Вместо этого его лицо перекосилось от настоящего ужаса.
— Мария Сергеевна, вы вообще понимаете, что говорите? — прошипел он, нервно оглядываясь по сторонам. — Мне тридцать пять! Какой ребенок? Какое отцовство? Я не собираюсь растить малыша от своей начальницы, у которой, между прочим, есть муж!
В тот же день Артём написал заявление об уходе, исчез из компании и внес ее номер в черный список.
Мария не умела притворяться, юлить и выстраивать хитрые оправдания. Вечером она попросила Дмитрия сесть за длинный дубовый стол в гостиной. Смотрела ему прямо в лицо и говорила ровно, холодно, почти деловым тоном, словно докладывала неприятные цифры на заседании совета директоров. Она сказала все: был роман, она беременна, ребенок не от него, а его биологический отец сбежал.
Она ждала взрыва. Пощечины. Крика. Грубых слов. Разбитой чашки, опрокинутого стула, удара кулаком по столешнице — любой реакции, которая доказала бы, что перед ней не тень, а живой мужчина, оскорбленный, раненый, способный на ярость. Но Дмитрий молчал. Долго смотрел на собственные ладони, будто искал в них ответ, потом поднял на нее потухшие глаза и тихо сказал:
— Мария… ты всегда решала за нас обоих. Как скажешь, так и будет. Захочешь оставить ребенка — рожай, я дам ему свою фамилию и буду растить. Захочешь развода — завтра соберу вещи и уйду. Выбирай сама.
Для Марии эти слова стали последней каплей. Она услышала в них не благородство и не любовь, а окончательное признание слабости, жалкой покорности, мужского бессилия.
— У тебя хоть крупица гордости осталась? — бросила она с откровенным презрением, резко поднимаясь из-за стола. — Твоя жена изменила тебе, носит чужого ребенка, а ты даже сейчас прячешься за мое решение и ждешь, что я снова все сделаю за тебя. Я не могу жить рядом с человеком, который способен молча проглотить такое унижение и даже не решается ударить кулаком по столу. Мы разводимся.
Мария действительно подала на развод. Дмитрию она оставила хорошую однокомнатную квартиру, купленную в браке, и машину. Сама же осталась беременной в огромном, гулком особняке, окончательно вычеркнув из жизни человека, которого теперь называла про себя слабаком.
Через положенный срок Мария родила здорового крепкого мальчика. Она сразу наняла лучшую няню с круглосуточным проживанием, а ее компания по-прежнему уверенно приносила большие деньги.
