— Алло, Андрей! Я же ясно сказала: нет! — у Натальи дрогнул голос, но она изо всех сил держалась за холодный, твёрдый тон, чтобы не сорваться. — У меня сегодня сначала монтаж в театре, потом занятие с детьми, потом ещё минимум два часа утверждать афиши. И после этого я не собираюсь нестись домой как угорелая и накрывать стол для твоих приятелей!
— Наташ, ну какие ещё столы, не начинай, — Андрей нарочно смягчил интонацию, словно ласковый голос мог замазать саму проблему. — Просто посидим немного, поговорим. Я хочу им новый макет показать. Это же люди из департамента, они там не последние решения принимают. Мне важно, чтобы всё выглядело тепло… по-семейному.
— По-семейному — это когда ты сам берёшь тарелки, готовишь закуски и встречаешь гостей. А не рассчитываешь, что жена после двенадцати часов на ногах встанет у плиты.
— Ты опять сгущаешь краски. Ну какие двенадцать часов? Полдня максимум.
Наталья так сжала телефон, будто именно он был источником всех её бед. В голове всё ещё отдавался визг осветителя, который полчаса подряд орал, что «ничего не видно, сколько можно объяснять!». И теперь — этот ровный, почти ленивый голос мужа. Голос человека, который будто пропускал мимо ушей каждое её слово.
— Андрей, я ничего не преувеличиваю. Я сегодня еле хожу, у меня ноги подкашиваются, я спотыкалась на ровном месте. Если ты решил, что я сейчас приду и начну строгать огурцы в салаты, то ты сильно ошибся.
В трубке на мгновение стало тихо. Но это была не та пауза, в которой человек пытается услышать другого. Это была тишина перед тем, как подобрать фразу потяжелее и ударить ею точнее.
— Ладно, ясно… понял, — наконец выдохнул Андрей. — Значит, как-нибудь сам выкручусь. Пиццу закажу. Или суши. Или ещё что-то придумаю. Главное же, чтобы люди голодными не сидели. Какая, в сущности, разница?
— Вот именно. Пусть будет пицца. Или суши. Что угодно. Только чтобы потом я не услышала при всех: «Наташка сейчас всё быстро приготовит».
— Да я и не собирался так говорить. Я же всё понимаю…
Ни одному звуку в этом его «понимаю» Наталья не поверила. Она слишком хорошо знала Андрея: ему всегда хотелось выглядеть хозяином положения, человеком, у которого в доме всё налажено и под контролем. Даже если этот самый порядок держался исключительно на её усталых плечах.
Она сбросила вызов и на несколько секунд закрыла глаза. На столе перед ней лежала распечатанная афиша — пёстрая, яркая, с огромными кричащими буквами. Наталья машинально провела пальцем по краю листа и почувствовала, как бумага неприятно царапнула кожу. Ещё час — и можно будет уйти. Просто выйти из театра, не оборачиваясь, не думать ни об афишах, ни об осветителе, ни о детской репетиции, ни о том, что дома её снова могут ждать чужие ожидания.
Спустя полтора часа Наталья наконец вышла на улицу. Город уже погрузился в темноту, фонари загорались нехотя, словно и им не хотелось брать на себя лишнюю смену. Она шла по тротуару и старалась не задерживать взгляд на витринах. Там всё казалось слишком нарядным, слишком праздничным, слишком далёким от её сегодняшнего вечера.
Дома, едва переступив порог, она сразу поняла: обещания Андрея ничего не стоили. В прихожей у самой двери ровным рядом стояли три пары мужских ботинок — будто их специально выставили напоказ. Наталья замерла, и внутри у неё всё неприятно сжалось. Эти ботинки она узнала сразу: тяжёлые, кожаные, на толстой подошве. Обувь тех самых «важных гостей» Андрея.
В квартире пахло вовсе не ужином. Не горячей пиццей, не суши и не чем-то заказанным на скорую руку. В воздухе висела смесь пыли, сигаретного дыма и ещё какого-то тяжёлого чужого запаха, который появляется, когда в доме собираются посторонние мужчины: одеколон, пот и уверенная самодовольная сытость.